Государство и частный капитал
Но в более широком смысле воздействие ростовщического капитала на чужие хозяйства происходит через устройство дефицита, что является вмешательством в государственное хозяйство. Между товаропроизводителем и населением стоят капиталисты-ростовщики, которые концентрируют у себя деньги, поддерживая их дефицит у населения. Товаропроизводитель вынужден понижать цены на свой товар, чтобы его могли купить потребители, у которых мало денег. После чего ростовщик скупает удешевленный товар, часть его уничтожает, чтобы не хранить и избежать его конфискации. А малую часть продает дорого. Далее ростовщик, чтобы сбить всех с толку обвиняет во всем товаропроизводителя. Таким образом, возникновение дефицита, зависит не от монополии на производство или продажу, а от действий ростовщического капитала по скупке товара – “монополии на покупку”. То есть, можно сказать, что для государства вредна не “производственная” монополия, а “потребительская” монополия.
Схема вредительской деятельности ростовщического капитала следующая:
1.
устройство дефицита на один товар, (этим товаром могут быть и деньги, и, как в годы “советского застоя”, что-то другое: то ковры, то хрусталь, то сигареты);
2.
устройство дефицита на все остальные товары;
3.
перекладывание ответственности за дефицит на других.
Чтобы обеспечить “перекладывание ответственности на других”, ростовщический капитал на время отчуждается от своего хозяина. То есть, создается новое фиктивное хозяйство (“дочернее предприятие”), в которое передается в управление от реального хозяина его капитал.
Например, ростовщик создал три предприятия: “А”, “В” и “С”. Акции А передаются в собственность В, акции В – в собственность С, акции С – в собственность А. Таким образом, А называется “учредителем С, отвечающим по его обязательствам”, С – “учредителем В”, а В – “учредителем А”. Кого сажать в тюрьму – неизвестно. Это грубая схема. В реальности, какой-нибудь “березовский” создает не три, а двадцать предприятий, акции которых, находятся в собственности друг у друга в разных процентных соотношениях. “Березовский” во всех фирмах консультант, обладающий полнотой информации, кому что принадлежит, и решающий очередь какого предприятия банкротиться, и очередь какого “зиц-председателя Фунта” из двадцати “зиц-председателей” сидеть.
Подобное фиктивное хозяйство занимается “вредительством”, а настоящий хозяин имеет право изъять свой капитал, но при этом не несет уголовной ответственности, если в стране нет понятия “ответственность кредитора за действия заемщика”. А в случае с акциями, противоядием от злоупотреблений “дочерними” предприятиями может быть государственный закон или положение в уставе акционерного общества о том, что “акциями могут владеть или управлять только физические лица, а не юридические”. Наверное, в случае принятия такого закона количество акций в стране резко сократится, так как акции и нужны-то для того, чтобы “отнимать чужое”.
“Фиктивный” капиталист, войдя в силу, начинает вмешиваться в государственное хозяйство, как это сформулировал Березовский: “Капитал нанимает власть”. Но точнее было бы сказать: не “нанимает”, а “похищает”. Под предлогом борьбы с монополиями он требует от государства приватизации. Приобщение фиктивного капитала к доли государственной власти выражается через введение системы парламентаризма. Сам по себе может быть парламент и не так вреден. Он вреден тогда, когда в его функции входит распределение государственного бюджета. Если при этом еще разрешена акционерная собственность, то государство идет к разорению.
Так разорялась дореволюционная Россия: организовывалось акционерное общество для своих людей. Через Думу проводился закон о кредитовании этого АО из государственного бюджета. После этого акции соответственно повышались в цене на сумму бюджетных вложений и продавались через биржу.
В 1914 году возникла противоестественная ситуация. Началась война, а Дума голосует по вопросу: давать ли правительству “военные кредиты”. Сама постановка вопроса была оскорблением государства. Депутаты, как бы сознались в том, что они уже у государства все украли, и теперь решают, как его кредитовать. Большевики же, по своим мотивам, отказались участвовать в этом голосовании и покинули зал заседаний, как оказалось, проявив государственное чутье.
Таким образом, “акционирование – парламент – бюджет” составляет экономическую триаду по разорению государственного хозяйства.
Из-за того, что в государстве невозможно безостановочно увеличивать капитал в частном хозяйстве, не находясь во враждебных отношениях к этому государству, то когда у такого капиталиста появляется возможность через акции и парламент грабить государственный бюджет, то он никогда от нее не откажется. Ведь это гораздо выгодней, чем грабить наемного работника, у которого кроме его “рабочей силы” - “трудовой ренты” ничего нет. У государства всего гораздо больше: и концессии, и лицензии, и налоговые льготы, и просто бюджетное финансирование – все, что составляет накопленные веками природную и технологическую ренты.
И поэтому при одновременном сочетании в государстве системы акционирования и парламента, распределяющего бюджет, происходят время от времени, так называемые, “экономические кризисы”, которые на самом деле есть кризисы “политические”, суть их в том, что производство останавливается из-за того, что все оказывается украдено и спрятано.
Можно сказать, что акции и биржи, затем Дума – эти реформы в дореволюционной России были ближе к Марксу, чем конфискация промышленности, устроенная большевиками после революции. Экономические идеи Маркса по акционированию большевики отложили на 80 лет. Конфискация фабрик и заводов, проведенная большевиками вполне по бандитски, была неизбежна в силу инстинктов самого государства. Государство, как общественный организм, должно было рано или поздно присвоить всякую крупную собственность, находящуюся на его территории, хотя бы руками преступников, которых оно потом покарает.
Против действий фиктивного капитала, производительный капитал идет по пути укрупнения и монополизации своей отрасли производимых товаров. Кажется, что монополизация является врагом конкуренции, улучшающей качество товаров. Но конкурируют не сами товары, которые как неодушевленные предметы не могут стремиться к улучшению своей природы, а конкурируют хозяева товаров, и хозяева стремятся победить друг друга в конкурентной борьбе двумя путями, или повышая качество своих товаров, или понижая качество товаров конкурентов.
И если дать волю двум конкурирующим заводам, то они вооружат своих рабочих и пойдут войной друг на друга. Поэтому конкуренция, приводящая к повышению качества товаров, возможна только внутри одного хозяйства, где нет отношений обмена, или когда она регулируются государством, которое выступает как арбитр на спортивном соревновании, власть которого над спортсменами в рамках игры не ограничена ничем. Идея же “свободной конкуренции” заключается в том, что арбитром является покупатель. Но он не имеет власти над участниками соревнования, как зритель на стадионе, хотя и может выражать свои “зрительские симпатия” свистом или аплодисментами, но на результат соревнования это мало влияет. И покупатель ничем не может ответить на фразу “не нравится – не покупай!”
При “свободной торговле” конкуренция товаров приводит к снижению качества товаров на одном из конкурирующих заводов вплоть до остановки завода. Этим объясняется снижение качества советских товаров после Сталина, когда был “поднят железный занавес”. Советские заводы стали конкурировать с иностранными в рамках свободной торговли, и многим из них стало не до качества продукции.
Марксизм видит корень зла частного капитала не в устройстве дефицита, а в неравномерной монополизации капитала в разных отраслях, как об этом пишет Ленин в работе “Империализм как высшая стадия капитализма”. То есть, кто первый из капиталистов достиг монополии в своей отрасли, тот диктует условия всем другим отраслям. Например, поставщик угля, став монополистом, повышает цены на уголь и обирает не только отдельных граждан, но и затормаживает развитие целых отраслей, использующих уголь, если эти отрасли сами еще не монополизировались. Ленин поэтому предполагал, что монополия тогда хороша, когда государство может распространить ее сразу на все отрасли производства.
Но можно добавить, так как в мире постоянно появляются новые отрасли производства или торговли, то государственная монополия на все хозяйственные отрасли невозможна, хотя и желательна. Вероятно, можно сформулировать правило: когда в какой-либо новой отрасли производительный капитал достигает монополии в государстве, он подлежит конфискации.
На свободном рынке существует понятие “экономическая эффективность” Переработка своих отходов предприятием снижает его “экономическую эффективность”, поэтому в условиях конкурентной борьбы на свободном рынке, предприятие “отходы” выбрасывает “на улицу”.
В США эта проблема решается лишними с налогами “на экологию” с вредных производств. Предприятия их платят, но деньги идут не на очистные сооружения, а на пособия гражданам штата для покупки лишних медикаментов, что, разумеется, повышает рыночный оборот, но воздух не очищает.
Само понятие “экономическая эффективность” есть воплощение зла свободной торговли. Стремление к “экономической эффективности” ведет к увеличению “отходов” - отрицательной стоимости, которая, в конце концов, воплощается в каком-нибудь “онтологическом мусоре”, который уже “некуда девать”.
Считается, что “производительность труда” должна являться показателем “экономической эффективности”. Однако в этом смысле самым эффективным видом труда является воровство, так как вор за одну ночь может украсть то, что человека зарабатывал много лет. Для того чтобы не попасться, вору необходимо быть частью “воровского хозяйства”, в котором он бы действовал сообща с другими ворами, используя принцип разделения труда. Для организации такого хозяйства необходимо снять с людей, кое-какие нравственные запреты, для этого существуют секты.
Секта – это религиозная организация, отрицающая государство, в котором существует. В этом ее отличие от церкви. Психологически сектант освобожден от патриотического долга перед государством, все его силы без остатка направлены на увеличение “сектантского” хозяйства, которое есть экономическая оппозиция государства.
До революции кроме иудеев существовали такие нееврейские секты, как старообрядцы, хлысты, скопцы, которые умели накапливать частный капитал. В наше время, это современные сектанты типа саентологов, а также родовые общины чеченцев, армян, цыган.
У гражданина, лояльно относящегося к своему государству, строй экономического мышления такой, что он не жалеет потраченного труда в пользу государства, о чем говорит русская пословица: “От трудов праведных, не нажить палат каменных”.
А секты можно назвать “экономическими диссидентами”.
Таким образом, существование частного хозяйства оправдано с точки зрения государства при четырех совпадающих условиях: частное хозяйство:
1.
содержит наибольшее количество народу по отношению к величине используемых стоимостей, чем аналогичное государственное;
2.
само перерабатывает свои отходы;
3.
не участвует своим капиталом в других хозяйствах;
4.
по религиозно-нравственным мотивам не враждует с государством, в котором существует.
Таких типов хозяйств в государстве может быть два: семья и православная община.
Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34