ЭКОНОМИЧЕСКОЕ ДОБРО И ЗЛО
Как мало времени прошло с тех пор, как мы сдернули с себя колючий серпасто-молоткастый венок, и вот, едва мы сошли с распятия большевистской системы, неолиберальные молотки готовы причинять нам боль во имя свободы. Ими движет энергия творческого разрушения, которая генерируется в мозговых центрах, подобных фонду под названием «Проект нового американского столетия»*.
«Творческое разрушение — наше второе имя, и в пределах нашего общества, и за границей. Мы сокрушаем старый порядок каждый день: от бизнеса до науки, литературы, искусства, архитектуры, и от кино до политики и законодательства. Наши враги всегда ненавидели этот вихрь энергии и творческого потенциала, который угрожал их традициям (какими бы они ни были) и позорил их неспособность держать темп. Мы должны уничтожить их, чтобы продвинуть нашу историческую миссию». Это цитата из выступления Майкла Ледина, одного из идеологов американских неоконсерваторов — вот что звучит на главной сцене мировой политики под овации американского телезрителя.
Но сомневаться — есть рациональное и позитивное свойство человеческого ума. И мы будем сомневаться: верны ли их истины, или они решаются навязать нам их силой? Я верю в науку, преклоняюсь перед светлейшей головой Эйнштейна, изумившей дремлющий рассудок человечества великой теорией относительности. Ньютоновская модель мира упокоилась с тех пор в скромном разделе учебника по физике с заголовком «Классическая механика», наше бытие теперь простирается на миллиарды световых лет во многих измерениях. И если уж само время не абсолютно, тогда что может быть таким?! Отсутствие абсолютных истин во времени и пространстве есть закон природы, который подтверждает право любого человека сомневаться, касается ли это сугубо науки или этических установок, либо правил определенной группы людей, говорящей на русском, французском или английском языке. Даже само наше знание о мире есть всего лишь неполное отражение этого мира в нашем сознании. Если наше сознание не совершенно, то и представления о мире искажены нашим несовершенством. Заявив о собственных представлениях о мире, никто и никогда не вправе рассчитывать на печать Господа, позволяющую наречь себя пророком.
Они, те самые творческие разрушители, в массе своей протестанты, пусть не по вере, но по духу. Свойственный протестантам дух капитализма, родившийся на исходе средних веков — это больше, чем страсть к накоплению, это вера в праведность своего дела и убежденность, что труд есть священный, литургический акт служения Богу, и все, что мешает труду, а значит и свободному развитию человеческой единицы, должно быть вычищено из юридического и нравственного закона.
Протестантизм был некогда могучей силой, смоловшей примитивные дары природы в капитал, в средства производства и в культуру многих европейских народов. Но с появлением умных машин и кибернетики настойчивый труд рабов Господа оказался невостребованным для нужд рая, и идеология молодого капитализма выродилась, укоренившись в голове обывателя единственным понятием — банальным правом богатого считать себя избранным.
Может, к сожалению, а может, и к счастью, труд для нас не стал заменителем религии. Русские не служат Богу, совершая свои труды. Российский труд, в отличие от протестантского, никогда не существовал как философская категория. Он был осмыслен, как элемент юридического права, но никогда не увязывался с понятием нравственной свободы, которая здесь у нас понималась вселенски, не земно. Закон и понятие — это вещи, разницу между которыми архитипично, на уровне генетической памяти понимает ребенок в каждой даже западнической российской семье. Нравственное — для русского это значит то же самое, что и божественное. Труд и Нравственное начало — для русского это вещи несоединимые. Русский никогда не согласится с той догмой протестантизма, будто то, что нравственно все то, что разрешено законом. И наоборот — безнравственно все, что законом запрещено. Закон Божий и закон кесаря не пересекаются в российских координатах.
Тяжкий труд российского крестьянина никогда не вел к накоплению богатств — трудиться на нашей суровой земле для крестьянина означало скорее нести вынужденное ярмо на пути в рай, которое чудом можно сбросить до смерти: податься в разбойники или сбежать в Сибирь на промыслы. Но уже давно убегать мужику некуда, Тихий океан преградил путь нашей экспансии. Остановившись
и повернувшись спиной к внешним границам, мы вглядываемся в свою землю, понимаем, в каком она запустении, и что труд — это не ярмо, а единственный для нас путь к спасению.
Однако материальным благоустройством своей жизни можно заниматься и не мучаясь никаким теологическим выбором, разделяя в своем мировоззрении земное и небесное, и одинаково быть успешными там и там. Дальневосточные народы, наши близкие соседи китайцы и японцы — потрясающий этому пример. Потеряв во Второй мировой войне треть национального богатства, японцы своим трудолюбием за тридцать лет подняли острова из совершенной разрухи, превратив их в центр мировой индустрии при этом в целости сохранив самобытный уклад, устои и культуру.
Труд, приносящий плоды и радость, священен для любого народа. Он не развивает заносчивости, тем более презрения к другим, а наоборот, вырабатывает коллективизм, сострадание и стремление
к взаимовыручке. Сейчас мы наделены шансом, чтобы познать истинную радость такого труда, сохранив свое особенное мировоззрение. К великому историческому облегчению, мы оторвались в своем труде от неплодородной земли. Но по старой привычке мы не особенно уважаем за свои успехи ни себя, ни других. Богатство по-прежнему для многих из нас — не воздаяние за труды, а грех либо чудо. Дьявол словно искушает нас черной нефтяной манной. Вместо неурожайной почвы, переставшей играть основополагающую роль в промышленном обществе, теперь Россия проклята нефтяной скважиной. Природа щедро одаривает ее элиту, и таким образом развращает, поощряя лень и расточительство. В государстве взяточников человеку труда опять не видать должного воздаяния.
Своего рода либеральный троцкизм, который проповедует единственная в мире сверхдержава, является антиподом мировой социалистической революции. Идея мировой неолиберальной революции — новая идеологическая утопия, и цепь рассуждений иронически схожа с исторической аналогией: либерализм в отдельно взятой стране построить можно, но трудно (практически нельзя), он окружен враждебными государствами. Необходима только победа мировой революции через ее экспорт. И вот идеи мировой неолиберальной революции заворожили умы американских большевиков. В глобальном противостоянии нам, сомневающимся, остается все меньше свободы на то, чтобы сомневаться.
Неолиберализм, родившийся в США из противоборства мощных команд республиканцев и демократов внутри страны, превратился на мировой арене в ничем не компенсированную однозначность внешней политики этой страны, в некий тезис, лишенный сдерживающего противовеса. Он вынырнул из перипетий и кризисов экономики капитализма XX в. как некий набор экономических инструментов государственной политики, служащий успешному построению общества либеральных устоев. По сути, это поздний ребенок либерализма и между ними нет большой разницы. Потому для упрощения их можно считать как единое целое. Как и всякая система, неолиберализм стремится к расширению влияния, поглощая традиционно сложившиеся государственные образования. Он не прислушивается к критике и действует только с позиции силы, уважая силу, равную себе.
Американская философия сгоряча запечатлела наступившую в начале 90 х гг. прошлого века реальность без наличия в ней воинственной марксистско-гегелевской диалектики со свойственной ей сменой экономических формаций от первобытного строя к капитализму. Тогда в этой их новой трактовке неолиберализм подытожил смену формаций и завоевал в ней полную историческую победу. Теперь же, спустя всего десяток лет, философы уже задумывается над истинностью своих заключений. Но философ-то просто сказал, а неолиберализм в лице конкретных политиков начал действовать. По мере возрастания сопротивления этот идеологический сокол все более ожесточается, на наших глазах трансформируясь в демонизм высшей пробы. Не встречая свою «викторию» во всамделишном бытии, неолиберализм так и будет расширяться вслед ускользающему миражу и, надеюсь, что он лопнет от перенапряжения, как какое-ни¬будь абсолютное зло в голливудском блокбастере.
Новоявленные властители обращают народы Земли в новую религию. Она вскрывает оболочки противостоящих систем, вытряхивает из них национальный характер, — в роли алмазного наконечника этого бура выступают «демократические ценности», — и впрыскивает в них наркотик массового, унифицированного для всех континентов стереотипа потребительства. Эта религия делает из человека жвачное животное, зомбированное рекламой, настроенное на безостановочное пожирание материальных благ, штампуемых транснациональными корпорациями. На поверку демократическая риторика оказывается всего лишь ширмой, прикрывающей право мировой финансовой элиты, добиваться своих интересов. Слова Пола Вольфовица* о том, что демократия — это мощное оружие защиты американских национальных интересов, я нахожу вершиной политического лицемерия Атлантической элиты. Вот до чего можно договориться, не правда ли? Что еще хорошего можно сказать о демократии, совершенно приватизировав это понятие? Как они еще не додумались выпускать под нее акции? В свете аксиомы внешней политики англосаксов, озвученной когда-то премьер-министром Британии времен королевы Виктории Бенжамином Дизраэли, лордом Бэконсфилдом*, согласно которой у страны (в оригинальном контексте — у Англии) нет врагов и союзников, а есть национальные интересы, я нахожу лживыми с их стороны всякие разговоры о демократии вообще. Инаковость, которая так пропагандируется на уровне индивидуалиста, огнем творческого разрушения истребляется на уровне самобытных культур и народов. Сквозь все их искрящиеся новизной лозунги проступает ветхая цель: безмерное обогащение узкой группки жадных людишек.
Либеральное общество есть общество потребительское, а либерализм — это уклад жизни, основанный на свободе удовлетворения потребности. Свобода в либеральном обществе есть свобода личности выражать и удовлетворять потребность, ничего предосудительного на уровне обывателя в этом нет. Трудно самого себя убедить в том, что получать в месяц несколько тысяч долларов дохода, а потом тратить их — это плохо. Но дело в том, что либерализм, развиваясь как общество безграничного потребления, не предусматривает решения проблем, которые возникают как его естественные спутники. Самая страшная проблема общества потребления, которая становится заметной даже на обывательском уровне — это глобальная экологическая катастрофа. Она будет следствием конфликта между безграничными потребностями и ограниченными ресурсами. Потребитель без сознательного регулирования не ограничит своих потребностей, и при дефиците ресурсов логика капитализма подсказывает устранение конкурента, то есть, другого потребителя — таков диктат капитала, стремящегося к росту и доминированию. Это значит, что у общества потребления единственный путь избежать экологической катастрофы — это война на уничтожение конкурирующих систем, будь то государства или цивилизации. Если каждый китаец, которых на сегодняшний день уже один миллиард человек, захочет получить уровень жизни жителя США, то не хватит никаких ресурсов планеты, ни минеральных, ни биологических, ни водных, чтобы удовлетворить такой уровень потребления — это известный, давно аргументированный научный факт. Каждый студент в мире уже знает, что житель США вырабатывает столько парниковых газов, сколько 1600 жителей, к примеру, Индии.
Но кроме китайцев, индийцев и американцев в мире существуют еще несколько миллиардов человек, которые тоже стремятся качественно и объемно потреблять. Рост населения Земли не замедляется уже многие годы. Фактор перенаселенности вместе с дефицитом биоресурсов приведет к глобальной всеистребляющей войне, предвестником которой служит идущее ныне массовой переселение народов: в тех же США доля граждан, не говорящих на английском языке выросла за счет испаноязычных иммигрантов с 1990 г. по настоящее время на 30 млн. человек. Выброс углекислоты в атмосферу и другие последствия промышленного производства многие территории делают непригодными для жизни.
Тонны различного дерьма ежегодно выдает природе современный житель промышленно развитых стран в обмен на ее неисчерпаемое терпение содержать его на своей шее. С точки зрения экологии, цивилизация — это мусор, тем более, если она (цивилизация) считает главной ценностью собственного существования соблюдение и расширение права потреблять. Это царство только одного единственного животного — человека. Это право он присвоил себе, воспользовавшись разумом, оно стало привилегией его элиты, оно делит людей на первый и второй сорт, и так же, по сортам, делит народы и государства.
Сама по себе критика либерализма не дает ответа, что делать, но пусть об этом думают целые сообщества во главе с «Римским клубом». Может быть, стимулирование сокращения рождаемости в странах третьего мира путем просвещения и распространения средств контрацепции и есть один из хороших его рецептов, но не в этом суть: важно, делая тот или иной выбор экономической модели развития, заранее представлять себе его последствия. У нас-то на 17.127.272 квадратных километра территории при 145 млн. человек хватит всего и на всех. Остается только не забывать хорошенько вооружаться, чтобы сберечь это добро. Немного национального эгоизма нам не повредит, ведь в нашем случае речь идет не о повышении уровня потребления, а о решении элементарных потребностей человека в еде, одежде и крове. Поэтому русские люди, многие из которых живут чуть ли не в землянках и жаждут расцвета общества потребления, наконец, заслужили право воспользоваться его достоинствами. Но есть ли у истинного либерализма человеческое лицо, в которое не несет следы хищничества? Нам нужна такая общественно-политическая система, которая решала бы экономические проблемы нынешнего дня не за счет обнищания одних и обогащения других, но которая предполагала бы, в какие препятствия мы упремся завтра, будучи уже сытыми и довольными достигнутым.
В этой главе хочу сделать, прежде всего, выводы о доверии: я уверен, что идеология приемлемого джиннам общественно-политического устройства не может исходить из мозговых центров, оплачиваемых корпорациями, или созданными меритократией, которая, как мы знаем, на самом деле ни имеет национальных привязанностей. Все, что сыплется на джинна в виде философий и пропаганды с разных сторон, требует разбора и крайне критичного анализа, основанного на глубоком чувстве недоверия. Даже став пятьдесят вторым штатом США и примерив на себя все атрибуты демократического общества, Россия все равно будет вызывать особое беспокойство у Конгресса своим особым геополитическим положением, пока останется неразделенной на части — такова наша геополитическая судьба — это внешнеполитический аспект существования государства джиннов. Надеюсь, что пока есть Россия, конец истории — это не либерализм по-американски. Конец гегелевской истории еще не настал, но его предтеча — джинн — только учится говорить, и свои первые слова он произносит не по-английски.
Какие духовные цели, связанные с либеральной экономикой, кроме права безграничного потребления могут быть предложены человеку неолиберализмом? Я уже не слушаю весь этот отшлифованный бред, изо дня в день повторяемый тысячами губ в виде тезисов ценностей для общечеловека, который сводится к одному: что хочу, то и ворочу. Наши русские философы Владимир Соловьев*, Николай Бердяев**, Василий Розанов*** еще сто лет назад подсказали нам, что целями народа могут быть только высшие цели иного порядка. Но в обществе, увлеченном барышничеством, их идеи никто всерьез не принимает. Я надеюсь, что человеческий ум когда-нибудь придет к выводу, что общества, построенные на насилии природы и на приоритете потребности над самоограничением должны быть трансформированы, а их государственные организации подлежат разрушению.
Не воспринять ли серьезно мысль о нарастающем процессе саморегуляции общества потребления, ведь всякое общество является неотъемлемой частью биосферы, в которой все подчинено строгой космической логике. И общество, потребляющее безгранично, просто культурно и биологически вырождается, сводя свое влияние на планете к ничтожному. Возможно, что западное общество самонастраивается, сокращая рождаемость всякими способами, в том числе и поощряя гомосексуальные браки. Оно сокращает само себя, будучи ведомо двумя факторами: развитием социального эгоизма в либеральном обществе с выраженным нежеланием терпеть неудобства, а также высвобождением большого количества незанятых людей, характерным для процессов информационного общества, когда небольшое число управленцев замыкаются в касту, рабочий заменяется роботом, и, не адаптировавшись, не попав в обслуживающий персонал управленцев, бывший пролетарий, который на данный момент все еще является многочисленным классом, становится лишним. Биологический род его обречен, и то, что мы видим в свете европейской эмиграционной политики, очень лаконично вписывается в этот закат. Остатки европейской цивилизации растворятся среди многодетных мусульманских семей. Эти вопросы угасания культуры я подробнее затрону во второй части и надеюсь, что Россия, в силу культурных традиций, будет стоять в стороне от этого естественного угасания.
Суть любого хозяйствующего субъекта, будь то товарищество или акционерный гигант, состоит в его экспансии и в гонке за прибылью. Последствия такой экспансии, выросшей до транснациональных размеров, уже на своей шкуре ощущают правительства стран третьего мира, особенно в вопросах, касающихся добычи минеральных ресурсов. В политическом и экономическом пространстве мира конкурируют уже не государства с государствами, а государства с корпорациями и последние меж собою.
Интересы корпораций не сосредотачивают в себе интересов определенного народа и не отвечают им. Корпорация самодостаточна, она способна жить без народа, без определенного языка и культуры. Человеческий язык в корпорации служит единственным средством бизнес-коммуникации, и используемый только в таком узком назначении тот или иной национальный язык, выбранный корпорацией, стремительно деградирует, сжимаясь до шаблонных схем из основных глаголов в окружении профессиональных неологизмов. Самые агрессивные корпорации — корпорации сырьевые. И если есть обоснованная надежда на то, что сам экономический рынок вынуждает производственные корпорации к дроблению, путем организации их частей в управляемые сети, которые способны органически внедряться в различные национальные государства, то сырьевые корпорации, показывают обратное. Они, как раз наоборот, продолжают активное вертикальное интегрирование, стремясь к абсолютной централизации финансовой мощи и политической власти. Они не встраиваются в национальные образования, а разрушают их.
Любые корпорации интернациональны, Запад и Восток там накрепко переплетены глобальными интересами самих корпораций. Может случиться, что государство как общественный институт перестанет существовать и его сменят корпорации, разделяя людей планеты не по национальному признаку, а по отраслевому. По признаку участия в определенных секторах хозяйственной жизни, самое грубое деление которых как раз проходит между производственно-технологическими корпорациями и сырьевыми. В политической жизни эта тенденция проявляется в самообразовании различных групп влияния, состоящих из политиков, финансистов и предпринимателей по отраслевому признаку.
Неоднородность развития регионов России втягивает в этот процесс и различные территории, как правило, совпадающие с границами субъектов федерации. Добывающие отрасли вступают в конфликт с транспортниками, производители машинного оборудования — с энергетиками, банкиры и финансисты образуют собственную общественную организацию участников фондового рынка, производители алкоголя сколачивают свою ассоциацию-профсоюз и борются с зерновиками. При этом принадлежность предприятия по роду своей деятельности к той или иной отрасли национальной экономики совершенно не обязательно делает его выразителем каких-либо национальных интересов.
Акционерный капитал, составляющий костяк финансов всякой корпорации, может быть так размазан по всему миру, что очевидных собственников компании просто можно не найти. Есть тысячи акционеров — частные лица, банки, инвестиционные фонды и даже правительства, представляющие в совокупности единого безликого капиталиста, находящегося вне какого-либо определенного национального пространства. Даже при различных административных ограничениях по владению национальными компаниями — нерезидентами, или, попросту, юридическими и физическими лицами, не имеющими национальной прописки, эти ограничения легко обходятся выстраиванием различных цепочек из подставных лиц. Реальной властью в корпорациях обладают топ-менеджеры — звено высшего управления, кочующее с материка на материк и не имеющее национальных корней. Это высшее наднациональное воплощение меритократии, которое можно заслуженно назвать чуждой расой для всякого национального образования.
Чрезмерно укрупненная финансовая мощь корпорации есть очевидное зло для национального государства, потому что корпорации подчиняются сугубо своему управлению. Используя колоссальные ресурсы, управление корпораций подменяет общественные интересы и, действуя вроде бы в рамках парламентаризма, жестко проводит лоббирование собственных интересов. Корпорации осуществляют шантаж и подкуп, имеют собственные информационные сети и специальные службы, слабо подвержены общественному контролю. Если у общества в отношении с государством за многие тысячи лет выработались способы взаимодействия, то формирование и развитие правил для отношений с корпорациями еще только предстоит. Корпорации прямо угрожают национальному суверенитету, они становятся единственными реальными избирателями, к мнению которых прислушиваются правительства, и с интересами которых они будут согласовывать свои действия. На первый взгляд, самые влиятельные правительства в мире — «большая восьмерка», но за спинами их руководителей маячат не национальные образования, а монстры международного капитала. Для России, например, это Газпром.
Говоря прямо, международная собственность корпораций подрывает концепцию национальных интересов и стратегий, вырабатываемых отдельными государствами, а неконтролируемая истинно народным парламентом меритократия, исходящая из интересов прежде всего подчиненных корпораций, становится опасна для национального государства. В зависимости буквально от настроения лидера, она может в любой момент предать национальные интересы и переметнуться в лагерь противников, вернее, в лоно своих братьев, управляющих иными территориями. Для элиты в этом не будет никакого предательства, для себя самой она будет в этом совершенно предсказуемой, действуя исходя из своих расовых интересов. Здесь я не оговорился, назвав меритократию расой.
Увеличивая зону влияния, транснациональные корпорации действиями своего топ-менеджмента, этих антинациональных меритократов, увеличивают число своих антагонистов и невольно заставляют их сплачиваться, делая это движение интернациональным. Противодействие интернациональному натиску корпораций можно создать соответствующим интернациональным объединением. Таким образом, интересы нового класса джиннов выходят за рамки национальных границ и объединяются с интересами джиннов других национальных государств автономий во имя автономии каждой из них.
Интернациональная российская меритократия в борьбе за власть идет на разные уловки, суть которых трухлява и опознается немедленно. Чтобы отвести от себя гнев народа, меритократия создает ручные националистические движения, ставя во главе их различных карманных зайчиков, призванных держать в шоке общественность образом лысых парней в наколках. Меритократия влагает в их уста лозунги, наполненные грубейшим германофильством, которые у большинства людей вызывают эмоциональный шок. Одновременно она же обличает в глазах общественности декламаторов этих лозунгов, чтобы не допускать их чрезмерного распространения. Вот так создается мутная вода: радикалы, ослепленные антисемитской традицией, не могут поглядеть в даль, не могут распознать своих истинных опасных врагов. А каждый их обличительный вопль, — чаще всего это вариации слова «жид», — становится спусковым крючком для выстрелов заготовленной пропаганды — таким образом происходит осквернение всякой идеи национального единения.
Шок означает разобщенность реальной и единственной, готовой к противостоянию с интернациональной меритократией силы, поэтому джинны отмежевываются от политически самоубийственной идеи расизма и, прежде всего, сосредотачиваются на культурном национализме и доводят именно его до возможных пределов. Учитывая исторические особенности формирования русского народа из множества различных племен, русский джинн не выдвигает жестких требований на биологическое разделение людей. Однако, заметьте, что французские спальные кварталы, заселенные выходцами из Африки и Ближнего Востока де-факто французскими назвать нельзя, потому что их жители прежде всего сами не считают себя французами. Очевидно, что способность некоторых народов мира сохранять свои самоидентификацию не ограничивается только языком или культурой, культурной традицией может выступать привычная физио¬гномика, набор каких-то внешних данных, запечатленных в народной памяти, в религиозных источниках, на иконах и т. д.
Люди сами выбирают себе партнеров, не отягощаясь навязчивой пропагандой того или иного образа жизни. Способность народа выживать кроется в соблюдении им его исторических традиций и вопрос межрасового союза должен разрешаться рамках каждой семьи, хотя, повторюсь, что те или иные ограничения на союзы часто выступают, как элементы культуры, что очень распространено, например, у кавказских народов. В рамках наших культурных традиций, например, тяжело представить себе православную икону с ликом человека, например, темной кожи. Не было у нас таких святых, и разве мы виноваты в своих культурных традициях, которые сотни лет формировались в условиях северного ландшафта.
Какой-либо национальный класс джиннов не может оставаться один на один с союзом мировых корпораций, он ищет поддержки и находит ее за рубежом. Он обязан это делать ради выживания,
и имеет право получать помощь, в том числе и финансовую. В этом свете заявления власти о недопустимости финансирования политических партий из-за рубежа звучат анахронизмом. Заявление совершенно некорректно, потому что собственность, например, какой-либо корпорации «Рога и копыта», вроде бы, российской по прописке, простирается на все мировое пространство, счета спрятаны в оффшорах, капиталы хранятся в американской валюте и торгуются на Лондонской финансовой бирже. Как же определить ее национальную принадлежность? Лишь по прописке? Покажите мне российскую национальную компанию! Может быть, это какой-нибудь свечной заводик в Тмутаракани. У крупного капитала корпорации давно уже нет национальности, значит и у финансовых средств борьбы с ним тоже не может быть выраженных национальных корней.
Каждая нация, как уникальная культурная единица, исходя из особенностей занимаемой территории, корректирует свои национальные интересы, но не может действовать в одиночку, потому что будет наглухо запечатана в изощренной цензуре меритократии, к которой прибегают подчиненные ей медиа-холдинги: они просто не упоминают о ее интересах и проблемах. Политическим выходом из этого вакуума информации — при том, что русский джинн стремится к развитию чувства национального самосознания — является идея организации контрмондеализма, идея создания альтернативного «восьмерке» правительства, созданного из различных наследников национал-либерализма, антиглобалистов, зеленых, национал-социа¬листов и других противников империализма, объединенных в международный конгресс. Цвет этого объединенного фронта — белый, как символ нового начала, на котором можно писать заново. Они представляют стихию ноосферы, которая уже выплескивается за границы Земли, как плазма за пределы Солнца. Глупец тот, кто вздумает остановить ее, она не страшится ни революций, ни актов, ни терактов — она есть та самая сила, которая всегда исподволь подготавливала их. Она много веков ковала оружие для других, но теперь ее главная кузница стала неотъемлемой от ее сути. У нее нет привязанности к материальной собственности, так как все, что ей нужно для жизни, она несет в головах, и легко добывает оформленную материю из праха там, где находится в данный момент. Предводитель небесного воинства архангел Михаил есть и ее лидер, но я представляю его себе не в стальном шлеме и с мечом за поясом: в руках его клавиатура компьютера.
Действия разрозненных частей такого союза легко свяжет в единое целое мировая коммуникационная сеть. Действия всякого национального класса должны быть направлены на приход к власти в рамках своих национальных территорий и во имя дальнейшего укрепления международного взаимодействия против корпораций.
Если меритократ заинтересован в кастовости своего круга и в дальнейшем укреплении власти, сокращении числа противодействий, то джинн заинтересован в увеличении своих соратников, в том числе за счет стран третьего мира, от Африки до Вьетнама, включая арабский восток путем его модернизации и перехода от аграрного образа существования к информационному обществу. Деньги на эту модернизацию джинн должен заставить выделить корпорации против законов их капитала.
Снятию социальных противоречий между Западом и арабским востоком добиваются радикальные исламисты всего мира, и невольно джинн оказывается в роли их политического союзника. Но исламисты осуществляют это с оружием в руках, в то время как джинн может вести еще и борьбу интеллектов. Он не может стремиться к установлению религиозной диктатуры, но признает необходимым тактическим шагом временную инкубацию для обустройства национального государства. Пусть во главе его будет религия, что является естественным для многих арабских стран, где нищее сельское население даже не представляет, что такое телевизор. Иран развивается по этому пути быстрыми шагами, он уже миновал инкубационный период радикального исламизма и из чрезвычайно исламизированной страны, где власть корпораций продолжительное время была ограничена религиозной идеологией, сможет превратиться в первую страну на Востоке, где власть будет принадлежать национал-джиннам.
Для борьбы с корпорациями джинн привлекает не стрелковое оружие, а современные способы политической борьбы, соответствующие его интеллекту. Вместо пикетов ослабленных политикой Тэтчер* и Рейгана** профсоюзов, джинн будет проводить хакерские атаки на серверы банков, плодить электронные вирусы, манипулировать информацией для создания лихорадок на биржах, найдет множество нематериальных и не виданных еще средств борьбы. Самое главное — он будет находить себе союзников внутри их берлог, — те же голубые воротнички, — и раскачивать изнутри их логова — у меритократов почва будет ходить под ногами. Но как части одного целого, ни та, ни другая сторона не заинтересованы в тотальном уничтожении друг друга, хотя инстинктивно стремятся к доминированию, как вирус, попавший в организм. Надо помнить, что смерть организма от вируса приводит к смерти и самого вируса. Только уравновешенный взаимный баланс джиннов и меритократии, слегка подогревающий меритократию, или, скажем — вводящий ее в лихорадку, ослабляющий, но не уничтожающий — обеспечивает устойчивое развитие. В этом глобальном противодействии легко просматривается явление закона диалектики, борьбы и единства противоположностей.
Шараханье от одной идеологии к другой высвечивает русский неуемный экспрессивный характер. От коммунизма до либерализма в наших головах путь составил, словно от уха до уха. Если мы не в состоянии успешно привить себе какую–либо одну экономическую модель, будь то нелиберальная с неограниченной частной собственностью, коммунистическая без частной собственности, либо фашистская в виде государства- корпорации, то значит, нашей широты должно хватить, чтобы одновременно уместить и использовать весь известный политико-экономический опыт. Так же, как Россия является родной страной для многих народов, она может быть многоукладной по формам хозяйствования. Единственная правильная идеология для нас в экономическом аспекте — не следование каким-либо моделям и экономическим идеологиям в отдельности, но использование одновременно всех сразу. Может быть, это абсурд, но если учесть, сколько в нашей стране часовых поясов, географий и субъектов федерации, то все сможет уместиться — зоны особого государственного управления и свободные экономические зоны, абсолютный либерализм в малом и среднем бизнесе, а также полное госрегулирование на рынках крупного капитала.
У российского народа есть вполне парламентский выход из зоны риска стать марионетками в руках наднациональной меритократии. Он должен построить государство, которое само станет корпорацией, защищающей своих служащих от всех возможных кризисов и хаоса внешних глобальных рынков, где государство его партнер. Мы строим государство, которого не должны замечать в благополучный период, и это идеальная форма нашего с ним сосуществования. Но оно не дремлет, и всякий раз выходит из тени, когда его гражданам становится трудно. Ввиду того, что сейчас большинству граждан все-таки хотелось бы жить по нашей Конституции, а не по правилам внутреннего порядка, например, компаний Газпром или Макдоналдс, весьма актуальной видится проблема ограничения корпораций, по сути выступающих конкурентами национальному государственному аппарату. Вряд ли это будет возможно при потере национального суверенитета в рамках Всемирной Торговой Организации, вступление в которую выгодно, в первую очередь, именно сырьевым национальным корпорациям, стремящимся к международной экспансии. Всем прочим субъектам не останется иного выбора, кроме, как обанкротиться и напутствовать своих сотрудников устраиваться на работу на буровые платформы, на Череповецкий или Липецкий металлургический комбинаты.
Если к тому времени, когда рухнет атлантическая империя, мир еще не успеет обрести жесткий сдерживающий каркас иного образования, который сможет подхватить эстафету удержания хоть какого-то мирового порядка, мир погрузится в хаос дезинтеграции и уничтожения малых племен и народов, над могильными полями которых будут возвышаться фабричные трубы неприступных транснациональных корпораций. Джинны, связанные в международную сеть, должны готовить себя к роли будущего сдерживающего каркаса. У русского джинна найдется огромное число союзников во всем мире, особенно на Востоке и в Латинской Америке.