ОТ СМЕРТИ К ЖИЗНИ
Существует мнение, что русские слова «начало» и «конец» произошли от единой фонетической основы из праславянского языка. Со временем в ней менялись и добавлялись гласные и согласные, и из одного слова получилось два. Это очень символично: там, где конец, всегда есть начало. Жизнь неразрывно сопровождает смерть. С самого момента зачатия одни клетки человеческого эмбриона отмирают, их место занимают другие, и в этой череде жизни и смерти одни частички, своевременно прекращая свою жизнь, преобразуют микрокомок биологических тканей в организм разумного существа. Инстинкт самопожертвования в человеке заложен глубоко генетически, и, облагороженный той или иной культурой, проявляет себя в виде оригинальных традиций или эпосе многих народов. Все живое на земле подчиняется ритму времени, биологические часы влекут живую материю к непрерывному действию, осязаемой мерой которого является обновление. Час пробил — так говорим мы, когда осознаем потребность совершить что-либо, когда понимаем, что хотим, наконец, подвести черту и отделить прошлое от настоящего. Этот час есть момент истины, после наступления которого нас ждет впереди нечто новое. Война и самопожертвование — две противоположности, два идола вечного обновления, два естественных состояния живой материи, связываются и преодолеваются важнейшим ее свойством — разумным сознанием. Сообщество людей, в какой бы форме самоорганизации оно ни пребывало, будь то гаражный кооператив или государство, саморегулируется, как живой организм, и гибель одних частей сопровождается рождением других. Война, как и самопожертвование, служит проявлением биологической силы. Над этими порывами темных недр своей природы мы неустанно стремимся вознести собственный разум. Взывая в трудные времена к высшему разуму, мы надеемся на его превосходство над скудными возможностями собственного ума, привлекаем его как судью, но все равно полагаемся на инстинкты. Высший разум, как объективный арбитр, не разменивается на мелкие склоки, он управляет такими вещами, как движение планет и народов. Высший разум выводит на арену политических битв новые классы, он же создает их героев.
Мы еще не совсем поняли всю глубину внутренних перемен своего общества, однако, наше понимание никак не влияет на действие самих законов обновления, которые, действуют жестко, неотвратимо. Они уже практические разметали большинство членов общества по разным политическим армиям, готовя нас к новым войнам. Не каждая армия еще узнается по своему флагу, но один эшелон уже имеет ярко выраженное знамя и организованные порядки. Он на самом виду, он в новостях, на обложках журналов, на биржах, за кулисами международных сделок. Он есть то, что связано с властью, с властным положением, по чему, как правило, рисуется образ России за границей. Но это не совсем то, что журналисты называют властной элитой. Эта готовая армия политической борьбы — практически сформированный класс и его притязания на власть не зависят от количества денег, признаки принадлежности к этому классу выходят за рамки марксистской классовой теории . Гении социологии прошлого века предугадали его существование в теории. Практика, как всегда превзошла теоретические ожидания.
Политическая армия, которая управляет Россией носит лабораторное название меритократии**. Это понятие выросло из концепции, согласно которой в обществе в ходе эволюции утверждается принцип выдвижения на руководящие посты наиболее способных людей, отбираемых из всех социальных слоев. Это идеальные условия, при которых позитивное понятие меритократии — искать и выдвигать умных, способных и достойных людей — противопоставляется негативному понятию аристократии, наследников прав и власти, ограниченных интересами своей касты, вырождающихся
и алчных. При этом аристократия понимается не как экономическая категория, связанная с наследованием прав землепользования, а категория нравственная. Но складывающаяся действительность вносит поправки в теоретические концепции о меритократии. Эти поправки — результаты жизнедеятельности «лучших из лучших», которые мгновенно превращаются в аристократию, как только получают рычаги власти. У этой аристократии нет титулов, земель и короны, но есть другие символы, которые олицетворяют ее прочность как новой аристократии века информации. Меритократия, приходя к власти, в том числе и демократическим путем, в первом поколении своей деятельности еще носит черты лучшести, которую мы определяем как совершенство ума и характера. Но, задерживаясь на вершинах, она погружается в привилегии, изолируется, культивируя свою касту, и стремится сохранить привычное положение вещей. Потому, используя понятие меритократии, я буду вкладывать в него именно негативный, с нравственной точки зрения, смысл и все более и более раскрывать его, описывая интересы и свойства меритократии на этих страницах.
Поговорим теперь о формах жизнедеятельности основных политических сил, т. е. о структурах и организациях. Для этого достаточно взяться за публичную хронику политической жизни и провести ее краткий анализ. Объектов, достойных упоминания, не так уж и много, интересны самые основные, что находятся на виду, о которых выскажу личные впечатления.
Аграрная партия, судя по названию — объединение сельхозработников. Может быть, оно станет партией, наподобие Всероссийского Крестьянского союза времен первой Русской революции, но
в индустриальной России ее будущее неопределенно.
КПРФ — партия, вполне устойчивая с мировоззренческих позиций, но являющаяся партией по возрасту. Год от года она дряхлеет, и обречена стариться, так как своими идеями слабо привлекает молодежь. Теория Карла Маркса хоть и подпитывает жизнь в некоторых западных социал-демократиях, но пролетариат уже давно не является передовым классом. В рядах этой партии не хватает интеллектуалов, подобных Г. Шиллеру*, чтобы выровнять ее покачивающуюся походку. КПРФ полна идеологических противоречий, и упорно пытается создать гибрид из интернационального марксизма-ленинизма и шовинистического патриотизма. Конечный продукт, получаемый из этого сращивания, мы пробовали в тридцатые-сороковые годы, он называется сталинизмом или национал-большевизмом.
ЛДПР — партия, разработавшая прекрасную программу, но не имеющая ясной идеологической платформы, отличающей ее от любой другой партии. Ее внешний образ призван объединять маргиналов, неквалифицированных рабочих, малообразованных мелких собственников. Скорее, это личный бизнес ее вождей, который успешен в десятипроцентном сегменте политического рынка.
«Родина» — это несостоявшийся кандидат на звание макрофага нации, пожирающего инородные клетки, и обеспечивающего прочный иммунитет национального организма. Когда-то казалось, что если ей удастся полноценно развиться, это будет партия кризиса, проявляющая себя в тяжелые времена: в здоровом организме присутствует обязательно, но дремлет. Ей обеспечен запланированный и вместе с тем ограниченный успех, потому что патронируют ее хлопцы из Кремля. Ввиду своей кризисной природы, она не может быть партией устойчивого развития. А если говорить откровенно — это еще один блеф бюрократической власти, который призван пустить по ветру колоссальный протестный потенциал, накопленный в обществе. Обкатанная в Узбекистане в начале девяностых годов технология перехвата и обуздания идей оппозиции освоена Кремлем, и нацелена на выращивание голов Змея-Горыныча. Однако у всех есть тайный страх, что эта организация сможет освободиться из-под опеки координаторов, и начать жить собственной судьбой.
СПС и Яблоко — двойняшки, похожие, но с небольшими отличиями, самые явные генераторы ветряных мельниц и борцы с ними. У той и другой четкая экономическая платформа, но все их лидеры, несмотря на отчаянные попытки реанимации, уже годятся для экспозиции в Историческом музее, они будут хорошими дополнениями гребням и черепкам из раскопок. Лучшее для них решение — скрыться из виду за спинами новых лидеров, став их советниками, и подальше держаться от госпожи Новодворской*, этого воплощения фашиствующего марксизма, перманентной революции Троцкого**. Но и это им не поможет, особенно СПС как рупору крупного бизнеса и партии самодовольных буржуа.
Сознательно ставлю «Единую Россию» на последнее место, так как хочу сказать о ней больше, чем о других. «Единая Россия» выбивает из борьбы парии, об этом говорят ее головокружительные победы на всех выборах разных уровней. Я радуюсь успеху этого пожирателя трупов — он расчищает площадку — и радуюсь его ожирению, потому что это неминуемо приведет к его распаду. «Единая Россия» — союз карьеристов и бывшей советской номенклатуры, самая гуща меритократии, профсоюз власти и подобие КПСС. Кто такой член «Единой России»? Бывший функционер либо КПСС, либо партий «Демократический Выбор России», «Наш Дом — Россия», «Отечество — Вся Россия». Для таких проектов, лишенных идеологической начинки, характерен банальный плагиат идей оппозиции. Но плагиат ведется ситуационно, в контексте кричащих социальных проблем, без осмысления стратегии той почвенной среды, где зарождаются идеи. Это ворожба, а не практика и анализ. Опасаясь уязвимости такого идеологически несостоятельного существа, как «Единая Россия», администрация в Кремле клонирует альтернативы. Как истинный Змей-Горыныч, Кремль стремится вырастить побольше запасных безмозглых голов: если слетит одна — останутся другие.
Остальные партии, как хлебные крошки — даже не почувствовать их вкусовых качеств, потому нет смысла про них и упоминать.
Итак, наши партии и их вожди покрылись пылью. Застряв во вчерашнем дне, они настойчиво заблуждаются насчет своих прогрессивных ролей. Они мавры, которые заслуженно могут быть свободны. Наполняя палитру политической жизни посткоммунистической России, они заложили основы парламентаризма, в этом их историческая заслуга. Теперь они каменеют, как ископаемые. Переходный период заканчивается, мы чувствуем это в своем желании действовать и торопиться вперед. Они же, как глыбы, затмевают собой политический горизонт и мешают движению. Они все еще потеют в работе, им кажется, что они атланты, поддерживающие небеса, или боги, интригующие друг против друга на Олимпе. На самом же деле они сами придумывают себе врагов-чудовищ в программах и заявлениях. Словно не замечая реальности, они борются с вымыслом. Они не атланты, а ветхие романтики политической борьбы, подобные Дон Кихоту, сражавшемуся с ветряками. Они не боги, потому что подданные давно потеряли из виду Олимп и забыли про них, решая свои проблемы собственными силами. Этот призыв политиков одной ногой еще топчется в старом болоте распадающегося Союза. Выдергивая на свет то примитивный биологический национализм, то захлебываясь речами о гибели демократии, они не понимают, что люди давно не замечают их словоблудия. Это мертвые символы, трупы, больше не наполненные жизненным смыслом. К ним жмутся мальчики-карьеристы из молодежных движений, только сдувшие с себя пыль учебных аудиторий. Под опекой старших товарищей они заученно декламируют о своих звездных планах, и все это напоминает детсадовские спектакли, где дети, играя роли взрослых героев, пародируют собственных папаш.
В политическом спектре не хватает движения, выражающего интересы человека, поддержавшего перемены 1991 г., но не получившего того, на что он рассчитывал, а именно: условий для устойчивого развития жизни, своей культуры, а также для создания реальной политической власти. Джинн — человек нового времени, противостоящий всем известным социальным группам, или политическим классам, если прибегнуть к грубоватой, но надежной, как топор, марксистской социальной классификации. У современных теоретиков возникают определенные трудности, связанные с изображением достоверного портрета нового человека. Некто обозвал его когнитарием — такое вот, не воспринимаемое русским ухом, имя. Неомарксисты выделяют его в отдельный класс. Либералы признают его существование, но не выделяют, как класс, а растаскивают его по статусным и отраслевым группам. Марксисты, по-прежнему, держат его за прослойку — ту самую пресловутую интеллигенцию — навязывая ей роль услужников разных классов: пролетариев, сельхозпроизводителей, и так далее. Крупная буржуазия, упразднив в своей пропаганде теорию политической борьбы, взяла в оборот некое политически инертное понятие — средний класс. Оно широко используется ею для запудривания мозгов избирателей в странах парламентских демократий, где она, в основном успешно, удерживает власть в своих руках.
Средний класс — это понятие, которое рождено социологией для характеристики уровня материального благосостояния слоев населения. Оно используется маркетологами при оценке потребительского спроса, для составления прогнозов продвижения товаров на экономическом рынке, а также для поиска потенциального покупателя. Либеральная политология политкорректно отменила классы, заместив их группами. Но где это видано, чтобы политический класс определялся не по отношению к средствам производства, а по возможности совершать те или иные покупки… Наша власть так же схватилась за этот «средний класс», как дурень за пиво, и вовсю поддерживает миф о существовании среднего класса в нашей стране, как ее собственной опоры. Критерием политического класса выставляется, например, владение двумя автомобилями! Таким образом, из сознания людей под действием массовой пропаганды вытесняются политически правильные ориентиры их интересов.
Новый класс — это класс джиннов. Джиннов технологий и информации, управленцев и организаторов, людей знания. Сказочных джиннов, которые, оказавшись на воле, одним волшебством знания сдвигают горные гряды и опускают небеса на землю. Но джинны все еще содержатся в прочных бутылках. И у партий, которые сейчас стремятся наполнить Думу, есть лишь одна настоящая задача — быстрей откупорить пробки, чтобы бутылки не взорвались и не разнесли все вдребезги. У этих партий осталась лишь одна невыполненная историческая миссия: разрушив монополию коммунистической власти, они должны самоликвидироваться, уступив место здоровым и молодым клеткам, которые выстроят прочный организм нового Российского государства. Ведущий класс новой эры, эры технологий и информации — человек знания, подобный сказочному и могучему джинну. Он ощущает в себе мощь и уверенность представлять свои интересы, но способен сформулировать и интересы национальные. Он доминирует в современном обществе, как численно, так и по реальному влиянию на окружающую жизнь, потому что именно он творит ее каждый день. Он должен придти на смену бюрократии, которая оказалась не по зубам нашим олигархам — доморощенной крупной буржуазии.
Рабочий, управляющий сложным оборудованием, менеджер, координирующий проект, сельхозпроизводитель, руководящий процессом уборки и переработки сырья, биржевой брокер — всякий управленец и всякий организатор — это люди знания, которое дает им возможность выполнять наиважнейшую функцию современности — управлять. Это прежде всего тот, кто продает свою голову. Более того, он стал собственником, потому что обладает интеллектуальной собственностью, которую современное общество научилось оценивать финансовыми единицами, продавать, покупать, обменивать, охранять.
Мы видим, что политическая власть сегодня не принадлежит ему ни на каких уровнях. По многим городам нашей страны власть, принадлежащая бюрократии, бездарно гноится в неумелых руках, владеющих единственным навыком — загребать.
Нынешние политики рано или поздно уйдут, передав Россию в руки других политиков — время неумолимо требует нового. Возможно, это будут знакомые лица, по инерции карабкающиеся к вершинам Олимпа. Вряд ли они привнесут новизну. Хорошо, если они не увязнут в тине личного обогащения, сберегут независимость Родины, а главное, хотя бы найдут в себе силы продолжать подготовительную работу. Поколение, которому сейчас тридцать, через десять-пятнадцать лет своей энергичностью, опытом свободы, даже иным выражением глаз будет способно изменить сутулый образ барской России, внеся в ее каркас легкие и прочные материалы, в тяжкие думы — ясность и быстродействие, в тело — здоровье и красоту. Задержки в смене караулов ведут к открытому насилию. То, что сделал для Франции самый значительный в XX в. деятель республики генерал де Голль*, не уберегло его от студенческих булыжников 1968 г., едва он припозднился с часом своего убытия. Нынешняя молодежь стремительно формируется в костяк энергичных и влиятельных людей, уже пишущих портрет совершенно иной России.
Мир, в котором состояние войны или мира определяется качеством управления потоками информации, устойчивостью и эффективностью систем связи, такой мир принадлежит мозгам и технологиям. Все прочие классы, выстроенные в правильную шеренгу классиками политической теории XIX в., еще остаются в строю, но будут маршировать под другой, не знакомый им ранее барабан.
Этот новый класс — интеллигенция, которой всегда не хватало зубов, чтобы драться. Это и пролетариат, которому не хватало мозгов партии, и теперь он сам себе голова. Это и крестьянин — всегда по шею в земле, но теперь техника и технология делают свободными его руки. Это «синий воротничок», которому новая эра меняет костюм забитого служащего на доспехи яростного бойца конкурентных войн. Это биржевой игрок, врач, учитель и адвокат. Другими словами — это люди, которые выбирают машины вместо лошадей, технологии вместо физического труда, инновации вместо взяток, которые считают, что управление окружающим миром есть их естественное предназначение, раскрывающие их талант и лучшие качества. Эти люди выбирают тотальную технологизацию экономики. Они активны, готовы жить и созидать собственную судьбу. Это только не маргинал и не миллиардер. Главные противники джиннов — люмпен, эта деклассированная плесень самого дна общества, а так же чиновник и корпорация. Люмпен, потому что является символом нравственного беспредела и оторванности от общепризнанных ценностей. Корпорация — как воплощение буржуазности, вульгарной роскоши и крупного капитала. А чиновник — просто потому что всегда олицетворял превосходство кресла над силой ума. Спевка люмпена, корпорации и чиновника ведет к политической диктатуре. Прочная спевка чиновника и корпорации угрожает свободе нового класса, его государству, и его экономической независимости. Корпорации, чиновники и социальные низы способны на самые противоестественные связи.
Большие деньги легко покупают депутатов Думы, которые, как проститутки, безотказно обслуживают капиталистических маньяков, а низы выполняют грязную уличную работу. В этой чехарде могут меняться персонажи: Касьянов, Иванов, Петров, Сидоров — но не меняется суть. Думу можно делить не по избирательным округам депутатов, а по отраслевому признаку. За каждым стоит некая «Газ-Нефть-Металл». А те миллионы граждан, которые как бы выбирают парламент, остаются ни с чем. Каждому депутату уже пора поставить на стол кассовый аппарат. Теневое лоббирование асоциально, и лучшее, что с ним можно сделать, это узаконить и поставить под строгий контроль. Кассовый чек тогда можно будет потребовать от каждого депутата, и опубликовать в газете для отчета перед избирателями. Созданная за пятнадцать лет парламентская Россия уже требует скальпеля для коррекции своего продажного парламентаризма. Она все далее скатывается к такому состоянию, где чиновник, в силу своего властного положения, все более начинает влиять на законодательную власть. Бесполезно бороться с коррупцией в системе, где чиновник своим положением всецело обязан существованию этой системы. Бороться с коррупцией в таком государстве — значит бороться с самим государством.
Математическая задача всякой организованной системы — это увеличение производительности, сокращение ненужных элементов для повышения качества остальных. Изношенная система, которая занята обновлением, выбирает для ремонта в первую очередь ключевые узлы. Если запчасти качественны, они, как правило, стоят дорого. Но количество может легко конкурировать с качеством тем, что стоимость одной количественной единицы ничтожна, и при эксплуатации низкопробная массовость побеждает качественный индивидуализм.
Управленческий аппарат государства — это хрестоматийный пример организованной системы. Российский государственный аппарат представляет собой низкоэффективный, дефектный организм. При этом он не только выполняет свои функции посредством массовости применения низкокачественных элементов, беда в том, что в данный момент управленческий аппарат России представляет собой политический класс, да к тому же еще организованный в партию. Следуя природной логике поддержания устойчивости вида, он осуществляет это самым простым путем — увеличением числа своих членов. Его действия противоречат банальному принципу рационального управления, который гласит, что система, состоящая более чем из трех элементов, перестает быть управляема, но если рассматривать его поступки, как действия политического вида, они логичны и похожи на поведение нерестовых — плодить как можно больше мальков. Элементарная математика требует возвращения чиновничеству его роли исполнителя, т. е его трансформации из состояния политического класса.
Коррупционный рейтинг России — это не банальная статистика, а констатация того факта, что за всем в нашем государстве мы обращаемся к чиновнику за деньги, а он торгует своим положением, то есть, своей властью. Его этика — это нравы Карабаса-Барабаса, дергающего за веревки покладистых марионеток. По образу жизни чиновник изо всех сил стремится приблизиться к буржуазии, но четко осознает разницу между собой — вечным, величественным и незыблемым — и тем самым пышным, богатым, но все равно, в глазах чиновника, низкосортным плебеем, который идет к нему на поклон. Бюрократ не прочь окружить себя драгоценностями, лимузинами, продажными женщинами, но что-то его удерживает выпятить это напоказ, как делает буржуа. Тщеславие подавляется рациональным сознанием, которое подсказывает, что истинное положение дел важнее мишуры буржуазного статуса. Статус чиновника — это, прежде всего, кабинет и кресло. Чем выше чин, тем золоченей кабинет и мягче кресло.
«Хорошего врача народ сам прокормит», — сказал однажды Сталин , поразмыслив над низкими ставками оплаты труда советских медработников. Мы нынче же кормим еще и своих чиновников, причем платим за каждое шевеление его пальца. Но много ли нам от него пользы, можно ли его сопоставить в нашей жизни с врачами? Да, польза есть — мы преодолеваем с его помощью те инструкции, которые он же и создает. Тогда зачем он нам вообще нужен? В который раз можно вернуться к итогам приватизации в России, касаясь, прежде всего, итогов приватизации не материальных ресурсов,
а сильнейшей государственной традиции России — государственной власти, очистив ее от меритократии и условий, которые она взращивает для собственного процветания.
Осознав свой политический интерес, джинн принесет во власть запах овощной лавки, в которой прозябает ныне бывший профессор, запах разоренного машинного цеха, азарт успешного офиса, сдерживающего осаду государственного рэкета и даже созерцательность художественной галереи. Он выметет оттуда дух горкомовских кабинетов, поменявших мебель березовой фанеры на крокодиловую кожу, медные ручки сливных бачков на позолоту. Он обеспечит финансистам условия, при которых граждане не будут прятать свои деньги в оффшорах, потому что их инвестиции смогут работать здесь. Он даст возможность вздохнуть предприятиям, потому что джинны — это люди, привыкшие жить своим трудом, умом и характером, а не получать дивиденды от власти. Он будет решать задачу доступности образования, коммуникаций, источников энергии и, в конечном итоге, доступности источников материи. Его политическая партия назрела, но она еще не существует. Именно она приведет в парламент народ, и завершит революцию, начавшуюся переменами 1991 г.
В России процветает государство-чиновник, которое подменило собой государство-народ. Оно преобразовало его, как раковая метастаза, заменив собой все здоровые ткани и потому государству нужна операция. И потому марлевая маска хирурга — самый актуальный предмет экипировки для работы на текущий момент: оперируя организм, хирург соблюдает высшую осторожность, чтобы не внести в него какой-либо инфекции; она же защищает его самого от вероятного заражения.
Если джинны и меритократия обоюдно признают ценности государства, то и те, и другие оказываются заинтересованными в устранении коррупции как элемента государственной системы, ослабляющего управленческий импульс. На сегодняшний день вместо утвержденных законами правил игры, по сути мы имеем декларативный свод правил, позволяющих чиновнику обыгрывать с ним вариации смычком своей личной алчности: закон, что дышло, куда повернул, туда вышло, что в итоге является проблемой не только для граждан, но и для властной элиты, по идее, стремящейся добиваться от низов стопроцентного исполнения своих указов. Но, к сожалению, все акты борьбы с коррупцией — элемент политических перетряхиваний, не более того.
Окопавшись на верхушке власти, не допуская к ней никакие общественные силы, меритократия свободна действовать только исходя из одной — единственной логики борьбы за власть. Между глобальной задачей эффективного управления государством и логикой борьбы за власть, которая определяет ежеминутное поведение, возникает противоречие. Катализатором этого противоречия является, прежде всего, исполнитель на местах, особенно чиновник в погонах. С тех пор, как Ельцин узаконил мародерство в силовых структурах, чем купил их непротивление своей политике, меритократия не придумала более подходящего инструмента заслужить лояльность генералов, и это мародерство по-прежнему существует. Меритократия не меньше боится чиновника в погонах, чем сам какой-нибудь отдельный генерал боится какого-нибудь антикоррупционного комитета. Системное завинчивание гаек представляет опасность для меритократии, потому что следствием таких действий будет генеральский бунт, организованной формой которого является военный переворот, который отстранит от власти прежний состав, и на своих плечах потащит к власти новорожденных оборотней.
Итак, между чиновниками и меритократией существует некий позиционный баланс: последней некогда строить общественное государство, ей бы удержаться у власти, и она начинает укреплять свое собственное положение. Балансируя над пропастью между конкурентами, расставляя на ключевые посты преданных клану людей, меритократия проводит тактику на создание видимой поддержки своей политики и дальше подкупает чиновников вседозволенностью. Показательна в этом отношении позиция президентской администрации по закону о парламентских расследованиях.
Единственный институт, который мог бы свернуть шею коррупции — это парламент от муниципального уровня до федерального собрания, полноценно представляющий все слои общества, с полномочиями независимого финансового контроля. Его костяк — две или три мощных партии, разделяющие стратегические цели общества, и различающиеся в тактике их достижения. Одним своим существованием они являлись бы фактором стабильности.
Политики в России испытывают страшный дефицит материала для строительства подобных структур по причине низкой гражданской активности граждан. Оппозиционные партии радикализованы, противоречивы, собирают в свои ряды крайние элементы, потому что их действия мотивируются той же логикой острейшей политической борьбы, питательная среда которой — крайние противоречия типа «чем хуже, тем лучше». Самый главный материал стабильности — массовый слой джиннов — по советской привычке рассматривается каждой из партий, как прослойка интеллигенции, или как всего лишь электорат, которому можно повесить на уши пару лозунгов. Но ни одна из имеющихся партий, по сути, не отражает его интересов.
Политическая теория, отредактированная средствами информационного общества, рисует нам в России такую перспективу. Джинны и меритократия, как ведущие игроки политической сцены, убирают на обочину политической борьбы все прочие классы. Меритократия уже оформлена и организована, очередь теперь за джиннами. Это противники и союзники одновременно, имеющие общих смертельных врагов: люмпена, элемента без интересов и привязанностей, и корпорацию в лице крупной олигархической буржуазии. Джинны и меритократия — две части одного целого, и если их взаимодействие будет направлено на выработку взаимоприемлемых каналов транспортировки свежей народной крови во властные гематомы, которые неизбежно образуются на кастовой плоти меритократии, общество получит гарантию прогрессивного развития без потрясений.