БОЙКОТ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЕ
Минувшее столетие составляет основу нашей исторической памяти. Историческая память народа складывается из событий, отдаленных в глубь времен от людей здравствующих отрезком не более чем в два-три века. Этот отрезок времени запечатлен в живой памяти образами устных воспоминаний и семейных легенд. События этого отрезка времени волнующи, еще вызывают чувственные ассоциативные связи, объединяя мир истории и мир воображения в единый эфир.
События этого времени вызывают наиболее ожесточенные споры, потому что еще болят раны, и колют обиды. Потомки еще жаждут «исторической правды», и факты еще не настолько отдалены
в перспективе времени, чтобы крепкие их сплетения с судьбами людей обезличились в объективную сущность науки. Пульсируя, эти факты являют живую материю, и, с одной стороны, став уже вроде бы достоянием анализа, с другой остаются делом личным. Они играют политические роли, выступают поводом для торговли и сведения счетов. Невозможно отлучить людей от волнений новой и новейшей истории. Безусловно, общественные споры полезны, они способны открывать неожиданные грани исторических фактов, проливать свет и т. д., но есть некоторая опасность в их чрезмерности. Она состоит в том, что человек, преисполненный чувств о прошлом, настолько дает увлечь себя искусству полемики, что сами факты теряются, заменяясь их мифологизацией.
Тревожно текут нынешние исторические минуты, наш народ стоит перед разрешением вопроса жизни и смерти, в нем нет прежнего духовного единства, противники в историческом споре делятся на друзей и врагов в жизни. Люди разделяют себя, следуя за дудками действительных политических врагов, возглавляющих непримиримые политические группы, каковые, несомненно, есть в нашем обществе. Историческое поле эти группы используют как пространство охоты на обывателей. Они страстно втягивают в свою гражданскую войну молодежь, которой этого не надо. Ей некогда оглядываться на прошлое, ей надо учиться, работать, рожать детей и строить будущее. Следуя своим путем, ей надо научиться преодолевать противоборство гражданской склоки, длящейся с 1917 г., и, в первую очередь, научиться обходить многочисленные волчьи ямы, которые выкапывают политические охотники в пространстве новейшей истории.
Российская история — дремучая лесная чаща. Каждая политическая бригада, пройдясь по ней, бульдозером нарезает себе наделы. Я не очевидец многих событий истории России XX в., но я люблю Россию. Перед моими глазами, как на гигантской сцене, среди огненных всполохов войн разыгрывается трагедия великого народа, частью которого осознаю себя я. Я слышу шум городов, голоса, вой ветра, лязг гусениц. Я оглядываюсь и понимаю, что нахожусь в гуще хаоса и совершенно не нахожу разумных объяснений тому, что происходит вокруг. Тогда я замираю, усилием воли останавливая череду сменяющих друг друга картин, чтобы разобраться, какие же нити прошлого подготовили открывающийся передо мною узор настоящего. Оказывается, что каждый фрагмент этого узора имеет свои истоки и что исторические нити, связывающие один рисунок, не пересекаются с нитями другого. Так приходит понимание многогранности и глубины отечественной истории. И, пытаясь, в конце концов, хоть что-нибудь объяснить себе, приходится отторгать из цельной картины огромные куски, кажущиеся инородными для данного сюжета, и искать подходящие для них ячейки. Приходится находить хоть какое-то объяснение, чтобы умиротворить чувства, разбивать, передвигать понимание событий — и вдруг догадываешься, что анализ отрывков только мешает. Лучший способ понять историю России, особенно ближайший и, наверное, потому самый противоречивый ее отрезок — историю XX в. — перестать ее дробить и попробовать взглянуть на нее как на целостное явление, подобное монотонному течению реки.
Больше всего препятствует пониманию целостности истории политизированный взгляд, облекающий ее мифами. Мифы проворных «ловцов человеков», в основном, из тех политических групп, которые были активными свидетелями перестройки, оседлывают людей. Как непогребенные останки, мифы возбуждают историческую память, вызывая чувственные ассоциации, и держат все общество в состоянии войны. Теоретическое противостояние любителей той или иной исторической трактовки событий 1917 г. выливается в войну соотечественников. Но уже который год эта война проходит безрезультатно для какой-либо из сторон и лишь иссушает жизненные силы, а настоящая работа простаивает.
Избавление от мифов сродни избавлению наркомана от наркотических грез и возвращению в реальность. И вот я перестаю употреблять исторические наркотики, и тем самым обхожу волчьи ямы. Я чувствую прилив сил и свободы, слышу, какая яростная война все продолжается за моей спиной, но она меня уже не волнует, я теперь впереди, в другом времени, — с новым знанием в руках, новым компасом и новой картой. Я жив, а значит, преодолел поле их брани, и вернусь туда лишь однажды для того, чтобы закрыть глаза павшим, похоронить их и поставить всем достойные памятники.
Их не так уж много, этих наркотиков, которыми зачарованы головы даже истинных реалистов, не много позиций, откуда ведется стрельба непрекращающейся гражданской войны — всего три мифа, и каждый сам по себе кажется правдой. Но, как только пытаешься связать их в одно целое, они оказываются совершенно не совместимыми между собой, раскалывая историю России на обломки. Я называю их волчьими ямами, и описываю их, как они видятся лично мне, когда прохожу мимо в свое лучшее будущее.
Миф первый — миф о «золотом веке» России 1913–1914 гг., основанный на некоторых успехах экономики Российской империи в тот период. Его суть в утверждении, что процветанию самодержавной России помешала Первая мировая война. Однако эпохальная историческая развилка, где Родина еще имела альтернативу пройденному затем пути, встречена была Россией в 1905 г. поражением в Русско-японской войне и революционным восстанием. Косность взглядов и слабоволие правящей семьи Романовых, напуганной грянувшей грозой свободы, помешали своевременным демократическим изменениям. Государство, увлекаемое инерцией тысячелетней монархии, проскочило спасительный перекресток. Последовавшие затем звенья цепи событий лишь выстраиваются в жесткую линию причинно-следственных связей. Не использовав возможности по модернизации империи в 1905 г., не выпустив пар из котла противоречий, а, наоборот, скрепив его столыпинским галстуком, самодержавие определило исторический выбор государства. После 1905 г. Россия неотвратимо летела в бездну хаоса: навстречу мировой войне, краху самодержавия, затем гражданской войне и авторитарному якобинству, которое, как и во времена Великой Французской революции, энергично решало бы главную задачу России: быстрая модернизация феодальной страны и выживание в столкновении мировых интересов. Воцарившийся после октябрьских событий террор новой власти орудовал под красным флагом, но он мог быть не обязательно красным. Любая революционная власть России породила бы своих героев кровавой французской революции, своих Сент-Жюстов* и Дантонов**. Но большевики оказались проворней всех. Они — следующий миф, но в этом же мифе они выступают на сцене революции как невесть откуда взявшаяся кучка злодеев, случайно высадившаяся в России числом около 4000 членов партии и эффективно подчинившая себе всю империю с национальными колониями вкупе. Судьба России, не выправленная в 1905 г., предопределила последующую череду насилия. Слабая власть заменялась на менее избирательную в методах своего утверждения, пока эта смена не приблизила террор к его апогею.
Власти ищут власти, такова логика этой борьбы. Повязанные этой логикой Белое и Красное движения оказались равноценны друг другу по своему террору против противников. Власть того времени, не утверждавшаяся силой, быстро растворилась во времени, как временное правительство Керенского*, — это путь страны, стряхнувшей монархию в мировой войне. От республики к диктатуре также прошли в тот исторический период Германия, Италия, Турция, Испания, чуть позже — Китай. Историю России начала XX в. нельзя рассматривать вне мирового исторического контекста и тенденций того времени — растворения личности в массе, а также тотального труда индустриализации и вождизма. И даже давние события Великой Французской революции подтверждают единую логику событий по развалу феодальных порядков. Революция завершается реакцией и выдвигает в передовые порядки французов своего национального Сталина — Бонапарта Наполеона.
О Турции у нас вообще мало вспоминали в советских учебниках, наверное, из-за того, что националиста Кемаля** в 20 е гг. активно поддерживали сами Советы. Турецкий пример прекрасно подтверждает не исключительность диктатуры в России, а закономерность ее возникновения при ломке монархи XX в. социальными противоречиями, обостренными войной. Османская империя была очень похожа на царскую Россию экономическим и социальным укладом: преимущественно аграрная страна с 4% грамотного населения, проигранная мировая война, разруха, иностранная интервенция. К 1925 г., путем острой политической борьбы к абсолютной власти приходит националистическое буржуазное движение. За несколько лет борьбы, начиная с 1918 г., осуществляется изгнание интервентов, свержение самодержавной династии Османов, формируется однопартийный диктат, происходит разгром оппозиции с проведением массовых арестов, депортаций и публичными казнями по приговорам особо уполномоченных Судов Независимости. Деятельность Компартии запрещается особым законодательным актом. Из преимущественно турецких областей бывшей Османской империи, но не только из них, образуется Турецкая республика, национализировавшая промышленность и взявшая курс на индустриализацию. В автономиях жестоко подавляются сепаратистские движения курдов, армян и греков.
Советская власть точно так же не только побеждает в центральной России, но и заманчивой идеей классового интернационализма сохраняет многонациональный состав государства. Зло это или нет — сегодня уже неважно, это дискуссия, которой я избегаю; однако, с точки зрения логики власти, это был несомненный успех.
Миф второй, миф коммунизма, как туман, покрыл огромную землю в центре Евразии, уравняв мир материалистический и царство небесное. Манифест коммунистической партии горячил сердца, словно вера. Ради этой новой веры люди какое-то время творили подвиги, шли на крест и братоубийство, строили всеобщее благоденствие без внутренних и внешних противоречий. Для прививки идей коммунизма на российскую почву была взята в политический оборот историческая тяга русского народа к общественному житью. В том, что коммунистическая рубаха пришлась России в самую пору, состоит суть этого мифа. Исторические навыки выживания русского крестьянина в сложных географических условиях большевики смешали с западной идеологией марксизма, вытекающей из другого исторического опыта, которого аграрная на 90% Россия к тому времени еще не пережила.
Общинность не подразумевает обобществление собственности. Общинность — это, прежде всего, взаимная поддержка в лихие годы, альтруизм, дух кооперации в борьбе с невзгодами. Ничего общего у русского народа с понятием общественной собственности не было. Владение собственностью — это инстинкт, присущий всем людям, и проявляется он уже у детей с рождения. Насильственный гибрид европейской социальной теории марксизма и русской психологии породил одни болячки.
Один из трагических примеров прививки коммунизма на русскую землю — советские колхозы, история происхождения которых все еще вызывает у историков споры. Есть распространенное мнение, что прообразом колхоза послужил сионистский кибуц — объединение хозяйств, инвентаря и личного подворья слабо подготовленных к ведению аграрного хозяйства горожан палестины. Такая форма объединения или обобществления имущества была выработана в Палестине для горожан, не имеющих навыков выживания в сельской местности, и была без понимания культурных особенностей перенесена на российскую почву с целью достижения высоких экономических показателей. Это привело к разорению, голоду и смерти миллионов людей в начале 30 х гг. и к разрушению истинно общинной формы ведения хозяйства русских крестьян — артели. Более того, марксизм, как прогрессивное учение для роста производительных сил, практически разрушил нашу культурную самоидентификации — это главный камень, который я бросаю, и еще не раз брошу в эту социальную доктрину, которая отводит культуре всего лишь роль следствия экономической деятельности*.
Сталин, полностью захватив власть в тридцатые годы, первым делом расправился с основными миссионерами воинствующего коммунизма. Троцкого он выслал за границу, а опасную для себя новую религию превратил в плакатную пропаганду, прославляющую личность вождя и одновременно ставившую перед государством практическую цель — подготовку к войне с империализмом. Жизнь и труд ради великой идеи оставались для потребления масс, реально же страна жила под скорые и жестокие ритмы модернизации отсталого народного хозяйства. Не устаревающая и ныне вера в магическую силу коммунизма произрастает из примеров советского трудового энтузиазма, обусловленного индустриализацией, влиянием культа личности, а затем восстановлением народного хозяйства после войны. Этими примерами вдохновляются современные коммунисты. Тот самый взрыв социальной энергии народов СССР, который поразили мир в 20–30 е гг., конечно же, отчасти обусловлен идеями социальной справедливости, которые провозглашала коммунистическая проповедь. Но советские люди имели желудки, а желудки не успевали наполняться, потому что темпы развития страны к 70 гг. вновь были потеряны. Коммунистическая идея не становились реальностью, народ это замечал, да и сама жизнь в Советской стране точила массовые иллюзии. Энтузиазм масс угас, и началось шаманство руководства КПСС по спасению созданного образа социализма. Эта эволюция закончилась вновь возродившейся спустя 80 лет проблемой модернизации страны, но уже в новых экономических условиях. Эту проблему попыталась разрешить партноменклатура в конце 80 х гг., но это обернулось не модернизацией, а развалом производственных отраслей, предательством национальных и социальных интересов миллионов их собратьев по классу, образованных и высокоорганизованных советских джиннов. Верхушка коммунистических джиннов в одночасье превратилась в оборотней — в меритократию и сделала на пути технической эволюции государства шаг назад, превратив ее индустриальную экономику в сырьевую.
Российская социал-демократия, расколовшаяся в начале XX в. на «меньшевиков» и «большевиков», сама по себе предоставляет в наше распоряжение альтернативные взгляды на революцию 1917 г. и на ее последствия. Приверженец эволюционной преемственности общественных формаций социал-демократ Плеханов*, высказывался о неготовности России к социалистическим переменам, которые в таком патриархальном обществе, каким была Россия в преддверии 1917 г., неизбежно выродятся в авторитарный коммунизм во главе с узкой кастой управленцев, которые могут ставить себе цели, ничего общего не имеющие с целями рабочего класса. Ныне Плеханов очень популярен у современных критиков большевизма, которые даже состряпали фальшивку его политического завещания, опубликованную в «Независимой Газете» в девяностые годы.
Яростный большевик Троцкий, самый авторитетный из марксистов критик сталинизма, в цикле работ конца 30 х гг. («Преданная революция», «СССР в войне», «Сталин») дает концентрированную характеристику уже тогда сложившейся советской бюрократии, обладающей безграничным господством, средствами распределения и отчуждения общественных благ, производимых рабочими и крестьянами, и уже констатирует возникновение этой новой социалистической касты. Но все же он не осмелился назвать советскую бюрократию самостоятельным политическим классом, потому что не смог разрешить своих внутренних противоречий марксиста. Согласно марксизму, господствующие над пролетариатом классы характеризуются традиционными для этого учения классовыми признаками, такими как владение «акциями и облигациями». Понятно, что на эту роль, по убеждению марксиста, годилась только буржуазия, но не советская номенклатура.
В 1942 г. уже радикальный идейный противник социал-демо¬кратии Гитлер характеризует историческую перспективу Советского государства под управлением Сталина следующим образом: «…если дать ему время, Сталин сделает из России сверхиндустриального монстра, который будет полностью противоречить интересам масс, но существование которого будет полностью оправдываться демагогической фразеологией. В действительности этот монстр будет предназначен для подъема уровня жизни лишь узкого слоя собственных приближенных». (Цитирую по книге В. Мазера «Адольф Гитлер»).
Такие люди, как Плеханов, Троцкий и Гитлер, придерживавшиеся различных политических взглядов, единодушно отзываются о роли простого человека в Советском государстве, как средстве достижения «аппаратом» своих, понятных и нужных только ему политических целей. В СССР многие десятилетия рядовые граждане жили в состоянии войны за «мировое братство» при полной нищете в собственных квартирах.
В 70 е гг. А. Н. Косыгин* пытается реанимировать трудовой порыв населения материальным стимулированием. Эта идея была воспринята руководством СССР как опасная пробуржуазная затея. Можно вспомнить мысль того же Л. Троцкого, что класс мелкой буржуазии, один из конкурентов «советского аппарата» был подавлен еще в тридцатые годы, и естественно, что идея, способная возродить этот класс не была одобрена.
Однако советский социализм и плановая экономика СССР загнулись и без Косыгина. Еще в начале 60 х гг., после подведения очередных неудовлетворительных итогов экономического развития страны советов, ее руководством во главе с Н. С. Хрущевым* было принято малозначительное, на первый взгляд, но, на самом деле, историческое для СССР решение допустить децентрализацию планирования для норм выработки предприятий. При этом размеры фондов заработной платы, по-прежнему, оставались в ведении Госплана. То есть, при том же объеме фонда заработной платы, предприятие могло уменьшать объем выпускаемой им продукции, хотя предполагалось, что будет увеличивать, модернизируя свои производственные мощности. Такое решение вызвало к жизни явления, которые, как грунтовые воды, незаметно, но наверняка подточили идеологический фундамент Советов — приписки и кумовство поразили все отрасли хозяйства страны. Это решение инициировало создание прочных коррупционных связей между партийно-государственным аппаратом и экономикой. В итоге для общественного сознания коммунистическая идея окончательно обрастала мхом, все более отдаляясь от жизни в пыльный мир «первоисточников». Она перестала быть прогрессивной, а догматическая настойчивость высшего руководства КПСС предопределило наступление застоя.
Идея может сработать фактором прорыва, мгновенного и ограниченного во времени напряжения сил, но не может служить стабильным долгим локомотивом экономики. Безмерная эксплуатация идеи приводит к скорому ее исчерпанию, и тогда присущий ей положительный потенциал превращается в полную противоположность. Именно так случилось с самой вдохновенной идеей в нашей истории: со временем идеология стала для населения источником анекдотов, а для управленческой элиты — препятствием для решения проблем личного обогащения.
Третий миф — миф либеральных реформ, по-прежнему как дымок курящийся над станом реформаторов. Их идол — свободный рынок. Их литургия, их божественный обряд служения идолу — шоковая терапия. Идея свободного рынка, прикончившая экономику СССР, была запущена к нам как раз в виде шоковой терапии. Она не принесла большинству населения России ничего, кроме разочарований и страдания. Но кто-то из русских верит, что рынок решает все. Таких, кто проповедует превосходство рынка над государством, называют либералами, их идею — либерализмом. (Часто используется современное понятие либерализма — неолиберализм, как модификация либерализма). Либерализм состоит всего из нескольких компонентов: абсолютной свободы конкуренции, свободы торговли и финансов, глобальной приватизации и минимальной инфляции. Это те рычаги, которые вытащили США из кризиса 30 х гг. Но то, что немцу хорошо, то русскому смерть. И не только русскому: провал либерализма по результатам его воздействия на экономику проявился в активно развивающихся странах Латинской Америки: в Аргентине, Бразилии, Мексике.
Провал наших экономических реформ можно объяснить двумя причинами. Первое: либеральных реформ, как таковых, в России не было, а был ряд решений, как политическая цель, обеспечивающих стремительный подрыв дееспособности консервативных сил в СССР, быстрое перераспределение собственности с возникновением класса собственников, способных активно бороться за новоявленные права. В этот процесс были вовлечены все хозяйствующие субъекты и практически все структуры государства, включая армию и флот. Армия и флот, как многочисленные и реальные носители оружия были прежде всего нейтрализованы, а лучше сказать, деморализованы абсолютно дозволенным мародерством. Мотивы наживы возобладали над активным сопротивлением. Масштабы мародерства были такие, какие вряд ли помнит мировая история. Обыденностью стали хищения эшелонов с техникой полков, дивизий и целых групп войск, личный состав месяцами не получал денежное довольствие, которое «прокручивалось» их командирами на банковских депозитах*.
Мародерство, под которым, как правило, понимается грабеж во время военных конфликтов, опасно прежде всего своим свойством разлагать порядок и нравственность среди организованных людей. Но количество дезорганизованных государственных структур и закрепленных за ними людей оказалось несопоставимо по ничтожности с общим количеством людей, нравственно пострадавших в результате первых лет реформ: число их в итоге сравнялось с числом всего населения России.
Самым печальным итогом этой вакханалии стало обесценивание человеческой жизни и нравственная чуждость людей одной страны. Личное обогащение победило даже ценность семьи, и от последствий этого хаоса наша коллективная психика не оправилась до сих пор. Тогдашним руководством государства в политической борьбе, видимо, была поставлена задача пройти так называемую точку невозврата, после которой путь обратно в СССР был бы уже практически невозможен. Кульминацией этой борьбы стал расстрел Верховного Совета в октябре 1993 г., а завершающим этапом — выборы президента РФ в 1996 г. Хаос и «мутная вода» — это и были реальные цели реформ.
Я помню, как мы, молодые офицеры, смотрели кадры прямой трансляции расстрела здания Верховного Совета танковыми орудиями. Как мы это понимали тогда? Р. И. Хасбулатов* дерется с Президентом Б. Н. Ельциным за власть. Два клана ссорятся между собой, вот и все. Хотя, кто-то высказывал и другие оценки, но большинство оставались безучастными. Вся армия наблюдала прямую телетрансляцию CNN о расстреле Белого Дома, оставаясь не причастной. Позже стало известно, что боевые экипажи тех самых танков, орудия которых били по зданию Парламента, стрелять отказались, и были заменены наемниками. Зачистку здания также проводили не армейские подразделения, а «неподкупный» ОМОН. Армия заняла нейтралитет, о котором потом многие в ее рядах вспоминали с горечью**.
Многие участники событий реформ по праву называли свой вклад в этот процесс исторической миссией. Именно тогда Россия застряла на перекрестке дорог, и руль этого грузовика в нелегкой борьбе был свернут в туманную перспективу свободного рынка активной командой Е. Т. Гайдара*. Туманную, потому что представления об этой перспективе у штурманов были весьма смутными. И вот вторая совокупная причина провала экономических реформ: либеральный рынок, действующий по классическим законам индустриального капитализма, в который так рвался разгоряченный народ России, на тот момент уже был неактуальной экономической моделью.
Эра индустриального капитализма умирала, об этом во все голоса трубили западные социологи, начиная с 50 гг. — Д. Белл**, М. Кастельс***, Г. Шиллер, Э. Гидденс****. Приверженцы совершенно разных политических воззрений на политику и экономику, они сходились в одном: мир вступает в некую фазу развития, отличную от индустриального капитализма, и в общих чертах эта фаза характеризуется обилием технологий и количеством, значением и скоростью перемещения информации.
Когда к концу 80 х гг., глядя на внешний мир, мы решились подражать ему, мы многое в нем не разглядели, а увидели только созданные им блага, цветущую европейскую жизнь с модными журналами, курортами и закусочными быстрого питания. Мир, незаметно для нашего притупленного идеологией взгляда, осваивал жизнь по законам новой, постиндустриальной, эры. Ее еще называют эрой глобализации экономики, или информационным обществом, или эрой корпоративного капитализма, или еще как-нибудь, но все названия сводятся к одной сути — это другое, отличное от классического индустриального капитализма, основанного, как мы знаем, на машинном, конвейерном труде, когда капиталист присваивает прибавочную стоимость, созданную наемным работником.
В конце 80 х гг. наша страна открылась неведомым для нее мировым процессам. Экономическая теория «длинных волн» советского экономиста Н. Д. Кондратьева***** наделяет экономический уклад общества определенной исторической эпохи, свойственными только ему способами и средствами производства: каждой экономической волне соответствует свой уникальный ключевой фактор, тягач хозяйственной жизни. Он характеризует эпоху, придавая только ей свойственные черты, уникальные для быта людей, их образа жизни, политики и экономики. Для того, чтобы получше разобраться в них, я сочинил себе сказку.
Жили-были в первой половине XVIII в. три богатых поросенка. Один владел водяной мельницей, другой — текстильной мануфактурой, а третий был механиком, и собирал в ремесленных мастерских машины для текстильных мануфактур. Иногда он фантазировал чертежи паровых машин, но в реальности подумывал: «А не поставить ли мне доменную печь для выплавки железа, чтобы работа была производительней?». Так они жили, трудились, а их средства производства обеспечивали процветание округи и являли собой ключевые факторы для первого экономического уклада — первой экономической волны.
Молодец был тот поросенок, что выдумывал паровые машины. В конце концов, он нарисовал паровой двигатель, побыстрее продал свой заводик текстильному магнату, и пошел в банк, которым к тому времени завладел мельник, и его банк трещал от денег, заработанных на текстильном буме. В этом банке наш изобретатель взял кредит, и создал паровоз с паровым двигателем. На этом паровозе он возил уголек из шахт для желающих плавить сталь на огромных промышленных предприятиях. Уголь стал символом второй волны — это была середина XIX в.
В конце XIX — начале XX в. банкир уже орудовал на сформировавшемся фондовом рынке, и кредиты щедро раздавались интернациональной сетью его банков. Тот поросенок, что возил уголь на паровозе, построил первую электростанцию и пробурил первую скважину для добычи нефти. Бывший текстильный магнат создал промышленную корпорацию: теперь вместо подгузников он выпускал пулеметы, винтовки и броненосцы, оборудованные последней технической новинкой — радиотелеграфом. Это был период третьей волны.
Шло время. Тот поросенок, что выпускал броненосцы, освоил конвейерный метод производства автомобилей, самолетов и другой техники. Финансист же все скупал и перепродавал акции, опутав весь мир биржевой торговлей. Поросенок, который стал добывать нефть, превратился в настоящего магната. Теперь он заправлял картелем по производству синтетических материалов из нефтепродуктов: пластмасс и резины. Бензин и электричество стали главными источниками движения, двигатель внутреннего сгорания и электродвигатель стали символами этого, четвертого по счету, технологического уклада, длящегося с тридцатых по девяностые годы XX в.
И вот пришла середина 80 х гг., а вместе с ней пришел тот, кого поросята никогда не видели, но ждали и очень боялись. Это был не просто серый волк — это был киборг, усовершенствованный генной инженерией, вместо сердца у него был ядерный синтез, компьютер в ранце и спутниковая антенна вместо ушей. Связь и компьютер были его ключевым фактором. Он сожрал всех поросят, посадил вместо них наемных менеджеров, и соединил их всех между собой через единую электронную сеть. Этот период называется пятой волной.
Я перечислил экономические волны, которые известны на сегодняшний день.
В СССР накануне реформ не было капиталистов-поросят, а вместо них имелись несколько старых костлявых серых козлят в Политбюро, которые серого волка своим видом не привлекали. Он долго обходил стороной СССР, наблюдал со стороны, как там процветали отрасли еще только третьего уклада: топливно-энергетический комплекс, черная и цветная металлургия, тяжелое машиностроение. От четвертого уклада имелось совсем немного: машиностроение, военно-промышленный комплекс. Когда же те, кто был в СССР вместо поросят, едва-едва приоткрыли дверь, чтобы посмотреть, все-таки, на серого волка, он так вломился в дверь, что зашиб и козлят, и все, что было в СССР на тот момент.
Пятый технологический уклад, к моменту реформ в СССР уже завоевавший господство в западном обществе, связанный с производством информационно-вычислительной техники, информатизацией производства, то есть, наполненный принципиально новыми компонентами общественного производства, навалился на нас так же, как в XV в. навалился Старый свет на индейцев Америки, сровняв с землей цивилизации инков и майя. Внутри советского общества не оказалось достойных сил, чтобы его укротить, поставить на службу и двинуть развитие страны к следующей вешке — к построению информационной экономики. Вместо этого мы получили буржуазную сырьевую олигархию.
Мы, граждане улиц, не всегда в состоянии понять, чем отличается индустриальный капитализм от постиндустриального. Эту разницу я для себя объясняю так: индустриальный капитализм — это когда каждый строит рыночную экономику в отдельной национальной квартире, а постиндустриальный — когда отдельные соседи настолько увлеклись капитализмом, что им уже мало собственной квартиры, и они хотят объединить все отдельные национальные квартиры в корпорацию, заменив хозяев квартир на менеджеров. При этом для проникновения в чужие дома применяются информационные манипуляции и электронные сети. Все, вроде бы, соседи, и все соглашаются, что должна быть соседская дружба и при этом табачок надо делить врозь. Но те, кто не в силах обустроить жилище по модным технологиям, не контролируют Интернет, не имеют понятия о фондовых рынках, оказываются слабыми и беззащитными перед продвинутыми электронными взломщиками в лице глобального капитала. Они лишаются уютных квартир, их выгоняют, и жизнь их погружается в хаос.
Индустриальное общество развитого капитализма, будь то буржуазная демократия или радикальное национальное государство-корпорация преображается в новом времени в постиндустриальное общество и главным ускоряющем фактором такого преобразования считается глобализация и сопутствующая ей идеология неолиберализма. Основные положения неолиберализма были сформулированы правительством США во времена президента Картера* в одноименном своде правил «Neoliberal Washington Consensus». Неолиберализм подразумевает устранение из экономики любого государственного регулирования рынка, кроме применения государством определенных экономических мер для сведения показателей инфляции к нулю. Идея-фикс неолиберализма — это идея мирового правительства, мондеализма, в котором нынешнее правительство России выторговывает себе место с помощью ядерного арсенала и огромных запасов углеводородов. Так вот, величины нового информационного капитализма или постиндустриального капитализма, как кому нравится, отличающиеся глобальностью размеров и географией действия, нашими реформаторами учтены не были. Эти величины: уровень знаний о технологиях, скорость освоения технологий, объем и скорость перемещения информации, труда, капитала, а так же влияние друг на друга составляющих этого комплекса.
Традиционным источником национальных доходов и доходов компаний являлись земли и недра, труд и капитал. Постиндустриальное общество с развитием систем коммуникаций обрело еще один источник дохода — финансовую ренту, рожденную из спекуляций на фондовых рынках. Возможность быстрой аккумуляции огромных финансовых средств в одних руках и оперативное управление ими — настолько серьезные факторы, что даже без применения военной силы заинтересованное лицо, хоть тот же Сорос*, с одним лишь портативным персональным компьютером в руках теоретически способно перекраивать политическую карту мира. Биржа и Интернет усилили финансовую мощь транснациональных корпораций (ТНК) до государственного уровня**.
Из 35 тысяч существующих транснациональных корпораций всего 600 ТНК дают 20% (!) промышленного и сельскохозяйственного производства в мировой рыночной экономике, а среди них только на 74 ТНК приходится 50% всех продаж. Чудовищная гравитация таких компаний создает структурные перекосы, и малые или слабые экономики, какой явилась Россия после смуты 90 х гг., лишаются шанса жить. Они, как астероиды, разрушаются этими планетарными гигантами.
Вместе с тем замечено противоречие, присущее капитализму информационной эры. Заключается оно в том, что ТНК, как закулисные игроки внешней политики, выступают с позиций неолиберализма, но, с точки зрения их внутренней политики, они придают огромное значение долгосрочному стратегическому планированию, что является антиподом идеям рыночного хаоса либерализма. ТНК выступают за всеобщий мировой порядок, контролируемый и прогнозируемый. Очевидно, что неолиберализм — это их временная тактическая позиция, призванная разрушить границы мира и максимально вовлечь национальные экономики в мировой круговорот рынка.
Физическое поле мировой экономики всепроникающе, скорость перемещения информации и капитала в этом поле приближается к скорости света. То, что происходит на бирже в Лондоне, немедленно отражается на рабочих местах в Малайзии. Препятствия, искажающие эти поля, по логике ТНК, необходимо устранять или преобразовывать. Так поступили с Югославией непокорного Милошевича*,
с Ираком Хусейна**. Следуя логике глобализации, подвергли политической изоляции Австрию, когда правительство возглавил националист Хайдер***. Неоднократно подвергают нападкам Венесуэлу из-за строптивого Чавеса****. Таков мировой процесс, генерируемый суперденьгами ТНК. Россия либо породнится с этим полем, либо, как инородное тело станет испытывать на себе попытки нейтрализации. Я же выступаю за преобразование природы самого поля.
Отличие в терминах «индустриальное» или «постиндустриальное» скрывает за собой огромную разницу в подборе исходных данных для расчета экономических перспектив. Это как если бы водитель, выезжая на дорогу с намерением соблюдать правила с правосторонним движением, заметил бы только уже во время движения, что он со своим рулем не на той полосе. Гайдаровская команда вытащила страну на проезжую часть с другими правилами и другим рулем, и столкнула ее лоб в лоб с первой же встречной проблемой. Открывшись влиянию мировой экономики, Россия попала в поле действия экономических сил новой эры, и завертелась в их власти, как подхваченная смерчем. Источником этих сил являются семь самых развитых стран, и прежде всего, мировой экономический лидер США, они формируют это мощное поле. Нет ни тени сомнения, что лично Гайдар знал, что руль надо было переставлять слева направо, но его команда торопилась, некогда было особо думать, потому что за большее зло был принят возврат к «коммунизму».
Схватившись за руль либеральной экономики, пастыри нашей Родины убедили нас в его прочности. Многие из нас последовали за ними, но не так все оказалось просто в новом мире для бывших советских людей. У нас не оказалось ни знаний, ни опыта, ни техники, проводники же скрылись в тумане, оставив нас без навигации. Зато у нас осталось наше желание и независимость Родины, что тоже немало. Мы хотели трудиться, и ответственность перед нашими семьями помогала нам.
Мы выживали каждый сам по себе, и не хотели, наверное, ничего изменить, потому что устали от СССР. Но феодалы с партбилетами за семидесятые годы так привыкли безраздельно властвовать над материальными благами, что от власти отказываться не собирались. Лично себе как бы ничего не присваивая, они управляли ими, будто своею собственностью, что обеспечивалось самим их властным положением. Номенклатура, лишившись идеологических пут, связывавших их щупальца, приняла капитализм, как великое облегчение для себя, заняв в новой структуре общества еще более властные позиции, чем прежде. Не потопляемая теперь никаким райкомом, обкомом или партийным контролем, новая власть воплощает в себе менталитет людей, не склонных связывать накопление благ и ресурсов с трудом, а только лишь с властью. Эта зараза распространилась в новом государстве на всех уровнях, от рядового чиновника Санэпеднадзора или ДПС до министра. Еще и потому в России нет полноценной рыночной экономики, что, так же, как в советские времена, практически весь бизнес по-прежнему строится на связях и кумовстве. Об этом говорят и международные рейтинги России по коррупции. Разобравшись немного с современной экономической теорией, приходишь к выводу, что полноценных реформ в нашей стране все-таки никто не проводил, и то, что называлось реформами девяностых годов — лишь банальная схватка за власть между кланами партноменклатуры.
То, что происходило пятнадцать лет в экономике, начиная с 1991 г., получило общепринятое название проедания ресурсов бывшего СССР. Рост экономики обеспечивается только показателями экспорта энергоресурсов. Новые предприятия, за исключением легкой и пищевой промышленности, не создаются, а лишь передаются из рук в руки, как правило, с целью монополизации отраслевых рынков, тем самым разогревая на них цены. Показательные примеры этого можно видеть на строительном рынке, когда сосредоточение цементных заводов в одних руках и бюрократические манипуляции в распределении площадок под застройку так подняли цены на недвижимость, что цена квадратного метра типового жилья в Москве стала выше, чем в Вене или Милане. Такая же ситуация с машиностроительными заводами, производящими локомотивы для железных дорог, или с нефтеперерабатывающими предприятиями. Можно приводить массу примеров.
Вернусь опять к спорам о «поиске исторической правды». Они ведутся так ожесточенно, словно обсуждаемые вопросы по значимости равны гамлетовскому «Быть или не быть?». Гражданская позиция многих соотечественников формируется на противопоставлении себя различным фактам истории по модели: «Я — и революция 1917 г.», «Я — и либеральные реформы», «Я — и перестройка» и т. д. Кто-то не приемлет, а кто-то, наоборот, ставит во главу угла события октября 1917 г., или начала 90 х гг. будто отношение к ним есть главный критерий политического мировоззрения — это словно маркер, окрашивающий нас в тот или иной цвет политического спектра. Зачастую такие оценки радикальны, и их носители непримиримы. Таким образом, оценка настоящего строится из набора отрицаний, и любая историческая проблема России XX в. — это провокация, сталкивающая лбами непримиримых. Причем, отношение к другим событиям истории, таким, как Великая Отечественная война, или достижения системы социальных гарантий СССР могут признаваться обоими противниками, но точки соприкосновения не интересны, зачастую о них даже не вспоминают, но подсознательно выискиваются различия, чтобы стать топливом для баталий. Деструктивное, разрушительное начало преобладает над конструктивным. Для современников словно важно не то, что объединяет, а что разъединяет. От подобных черно-белых оценок истории развивается поголовная шизофрения, непонимание своей роли в настоящем: ответы на вопросы «кто я?», «откуда я?» и «зачем я?» становятся настолько противоречивыми, что происходит полная дезориентация в историческом времени. Особенно незавидно положение школьных учителей истории во время продолжающегося пятнадцать лет раздора. Такое отношение граждан друг к другу есть холодная гражданская война.
Вспомним полные чаяний дни перестройки, которая была принята ошеломившим Горбачева* большинством граждан. Консерваторы вроде Лигачева** или Нины Андреевой***, известной своей пробольшевистской статьей «Не могу поступиться принципами», сопротивлялись, но в целом преобразования проходили настолько мирно, что и по сей день существуют государственные институты старой системы: прокуратура, суд, армия, милиция. Революция была совершенно бескровной, и несколько погибших в августе 1991 г. ребят стали ее героями, хотя были скорее нелепыми жертвами. Но вождям революции тогда нужны были герои и кровь, ведь кровь имеет сакральный смысл. Тогда были устроены торжественные похороны, но сейчас о тех ребятах не помнит никто, кроме близких.
Перемены были воспеты народом и желанны. Как же случилось, что надежды вдруг рухнули, люди ожесточились и принялись враждовать?
Парадокс объясняется тем, что основной страж идеологии СССР — номенклатура — если судить по полученной в ходе изменений выгоде, была ведущим классом преобразования, и все мы маршировали под ее знаменами. Она была именно политическим классом, а не группой, не прослойкой или еще чем-нибудь в этом роде, представляла собой именно то, чего не досказал про нее Троцкий, но что более четко сформулировал в 50 е гг. теоретик М. Джилас**** и, как положено, имеет все классовые атрибуты, перечисленные М. Восленским***** в работе «Номенклатура. Господствующий класс Советского Союза» и которые не раз уже были и будут представлены здесь.
Мы приветствовали эту революцию, потому что мы — большинство грамотного и образованного населения СССР — имели с ней настоящее классовое родство. СССР своей сословной характеристикой давно вышел за рамки брутального классового деления общества согласно учения Маркса на пролетариев, буржуазию и т. д. Знания и культура преобразовали нас в интеллектуалов и интеллигенцию,
то есть, в обширный класс людей знаний*.
С середины 50 х гг. этот класс становится заметным в либеральном обществе, но особенно четко дал о себе знать в обществах тоталитарного социализма. Россия в 1991 г., опять, как и в 1917 г., совершив новейший социальный переворот, оказалась тем самым впереди всей планеты. Перемены 1991 г. впервые в истории были политическим переворотом джиннов, новой социальной группы современности. Внутри самого класса джиннов произошел раскол на интеллектуалов-гуманитариев, крайне радикальных и готовых на союз хоть с чертом — в роли черта в 1996 г. для них выступила крупная буржуазия — и технократов, консервативных и осторожных к переменам. Этим объясняется удивительная полярность позиций представителей одного класса: например, активист культуры Никита Михалков** легко находит общий язык с признанным «олигархом» Борисом Березовским***, а лауреат Нобелевской премии по физике Жорес Алферов**** симпатизирует КПРФ.
Отдельные представители этой новой социальной группы, получив неограниченное доверие и узурпировав политическую, экономическую и культурную власть, стремительно превратилась в узкую элитарную группу — меритократию — преследующую исключительно узкие групповые интересы. Меритократия порывает со своей средой, в которой зародилась, и противостоит всем без исключения социальным группам и их партиям. Эта часть становится кланом и узурпатором власти. Она остается в меньшинстве, возводит политический диктат в норму, утверждая политическую цензуру на всех фронтах. Получается так, что мы привели к власти на своих плечах некую силу единственно для того, чтобы понять, наконец, насколько эта сила чужда нам.
Теория классовой борьбы, несмотря на усилия либеральных пропагандистов, оказывается, существует, и так же сильна, как сто лет назад, в ней лишь появляются новые действующие лица. Пока джинн не создаст свою политическую партию, он будет оружием в руках противоборствующих, но сильных политических меньшинств. Например, в событиях в Киеве, которые именуются «Оранжевой революцией», он был втянут в драку совершенно чужеродными ему вождями, воспользовавшимися, каждый в меру своих способностей, его протестной позицией — «не согласен». «Не согласен» и «против всех» — это джинновое политическое сегодня.
Всякая революция перетекает в контрреволюцию — и вот, мы уже были свидетелями того, как революция пожирает собственных детей, своих поводырей, с которыми она шла, взявшись под руки.
Для того, чтобы преодолеть сопротивление идеологизированных жрецов коммунизма в 1991 г., в помощь номенклатуре многочисленный, но слабоорганизованный советский интеллигент не годился. Номенклатуре был нужен агрессивный и мощный союзник — вот откуда на политической сцене середины 90 х гг. взялась крупная буржуазия: оказывается, как об этом уже открыто говорят на Олимпе, ее «назначили когда-то буржуазией». Теперь меритократия увидела в ней некоторых явных врагов, и разогнала их по тюрьмам и эмиграциям. Счастье для нас и для них, что реакция симметрична самой революции — она бескровна. В России она также бескровна, как и во времена прихода к власти во Франции Наполеона Бонапарта.
Мы рукоплещем победе команды В. Путина над олигархической буржуазией и считаем ее прогрессивной, совпадающей с изначальными целями переворота 1991 г. — модернизацией страны от уровня индустриального уклада до информационного. Президент Путин топнул ногой на кое-кого из прежнего окружения, доставшегося ему по наследству, но бережет самого бывшего президента Ельцина, отношение к которому у большинства россиян негативное, и это мягко сказано. Он остался верен человеку, из рук которого получил власть. Как бы мы ни относились к противоречивой фигуре Ельцина, один факт их мирного сосуществования характеризовал Путина как человека из глубин меритократии. Тот раскол, который произошел в команде бывших сторонников Ельцина, объясняется тем, что внутри клана началось деление по профессиональному типу — типизация. Силовой «крышей» (крыша на уличном жаргоне обозначает структуру, отвечающую за безопасность) клана Ельцина в свое время являлись все бывшие выходцы из КГБ, включая начальника личной охраны А. В. Коржакова*. Естественно, эту функцию выполняли все назначаемые на эту должность директора ФСБ, включая и Путина. По сути, на смену президенту Ельцину к власти пришла «крыша» ельцинского клана, которая вымела из власти все отличные от себя профессиональные типы иных, непохожих, и которая стремится держать в узде всю страну.
Заканчивается ли смута? — спросим мы. Да. Очевидно, что их усилиями распад государства приостановлен, и, может быть, когда-ни¬будь и начнутся полноценные реформы. Может быть, еще на наших глазах перевернется страница истории и мы поднимемся на порог совершенно другой эпохи. Но доживем ли мы до светлых перемен? И есть еще один вопрос: захотим ли мы их ждать еще неизвестно сколько? Дело в том, что у меритократии есть антипод — джинн, а это большинство населения страны, не считая неквалифицированных сельских работников, и таких же городских рабочих физического труда. Сегодня джинн полностью отстранен от власти, несмотря на то, что по своему потенциалу является самым многочисленным и самым влиятельным классом нашего общества. Значит, и революция будет продолжаться, а с нею и смута.
По логике той централизации власти и финансов, источником которой является энергетическое сырье, и которой следует нынешняя бригада во власти, было бы наивно рассчитывать какой-нибудь оппозиции проскочить к власти по мосту, которым является институт Президента в РФ. Теснимая противниками армия обычно взрывает мосты, т. е. можно предположить такое развитие событий, при котором нынешней командой может быть инициирован процесс отмены института Президента. Возможные политические мины этой бригады очевидны: ограничить полномочия Президента исключительно представительскими функциями и добиваться через послушный парламент поста главы правительства. Кто будет Президентом в этом случае — значения не имеет. Естественно, что важен полный контроль над созданной энергетической суперкорпорацией, из которой тщательно взращивается клонированный двойник государства. Наверняка, есть масса других вариантов и схем, над которыми кто-то кропотливо работает и суть которых определяется логикой политической борьбы — не отдавать власть ни при каких обстоятельствах. Ни при каких, исключая, все таки, кое-что.
Не в моих возможностях вникать в различия рецептов политической кухни, обусловленные способностями личностей у плиты. Но, невзирая на личности, существуют векторы развития, которые видны невооруженным взглядом, и которым нет альтернативы, если люди, вовлеченные в этот процесс, хотят мира. Это, прежде всего, создание конструктивной оппозиции, которая расположится над схватками периода приватизационных войн. Характерно, что внутриполитическая борьба 90 х гг. происходила, в основном, из-за элементарного дележа собственности бывшего СССР. Весь ринг борцов можно было грубо поделить на две части: те, кому что-то досталось, и те, кому не досталось ничего. Но постепенно, год за годом возникает третья сила, все это время располагающаяся на безопасном расстоянии от схватки. Эта сила поднимается из золы, из самой гущи народа. Ей осточертела эта возня мастодонтов из прошлого, она окрепла, и ей хочется иного порядка, который бы благоприятствовал деятельности, основанной на законах свободного предпринимательства, а не на коррупции, откатах, подкупах и убийствах. Эта сила и есть питательная среда для идей новой оппозиции, которая добивается народовластия низов, которая реальна, а не символична, как, например, система сдержек и противовесов первого Президента. Это та оппозиция, которая не связана с приватизационным переделом, но достаточно вовлечена в политику, чтобы давать гарантии внутреннего и международного права, а также выполнять неписанные джентльменские соглашения — то есть то, что потребуется отступающим войскам. Все это меритократия сможет получить от родственного класса джиннов, но даже больше — она сможет сделать его своим союзником. В их сотрудничестве для России состоит единственная возможность демократического правления, исключения стагнации ее нынешней элиты и предотвращения развала государства.
Однако было бы наивным полагать, что энергетическая отрасль — единственный приз для нынешней меритократии. Она устремлена бесконечно увеличивать зоны контроля и завоевывает другие отрасли экономики. Но, увеличивая эти зоны, она тем самым неизбежно прибегает к услугам джиннов, рекрутируя их в свои ряды, причем тип рекрутов не ограничится выпускниками определенных учебных заведений, разделяющих узкопрофессиональные этические принципы старших офицеров ФСБ, — даже в ФСБ есть лейтенанты и капитаны. И это блестящая предпосылка: по мере раздвижения сферы контроля меритократии — разломать изнутри ее типическую однородность. Проблема для ее лидеров состоит в том, что оценить критический размер этой сферы контроля, порог, за которым возникают центробежные явления подчиненных джиннов, субъективному взгляду меритократии невозможно, этому мешает иллюзия совпадения желаемого и действительного. Процессы протекают с огромной динамикой, и для того, чтобы их отслеживать, требуется значительное напряжение сил. Меритократия находится в позиции обороняющихся под изматывающим круглосуточным артобстрелом. Для рекрутов-джиннов же вероятность вспомнить о своих политических интересах и нарушить верность меритократии существует постоянно — они в атаке. Джинны в подобном проекте ведут себя как нестабильные электроны атома: они до поры до времени вращаются вокруг тяжелого атомного ядра на определенной орбите, но только и ждут момента, чтобы перескочить на другую орбиту, т. е., как говорят физики, они обречены менять свой энергетический уровень, даже если это требует перемещения на орбиты в другие атомы. Они легко становятся спутниками другого ядра.
Процесс развития общественных сил диктует властной элите свою неумолимую логику: меритократия делает свою работу и уходит, передавая эстафету более прогрессивной силе. У меритократии нет другого выбора, кроме как создать устойчивое соединение равновесия с каким-нибудь активным противоборствующим центром, поделившись энергиями. Да, и в этом союзе меритократия будет подчиняться внутреннему инстинкту — довлеть над чем бы то ни было, потому что «…инстинктом обладала церковь, когда она хотела уничтожить знание, называвшее Землю спутником Солнца. Инстинктом обладал рыцарь, презиравший ружейные стволы, и ткач, разбивавший машины… Но последствия наступают со все большей скоростью, со все более беспощадной очевидностью». Мы все должны помнить об этом.
Эрнст Юнгер* опубликовал свою книгу «Рабочий. Господство и Гештальт», откуда я привел цитату, в 1932 г. И этот фрагмент — не единственное в философии наблюдение за исторической закономерностью борьбы старого и нового, в этом оно не уникально. Но отныне труд Юнгера я поднимаю как вымпел своей борьбы, потому что считаю «Рабочего» литературной симфонией прогресса. Прогресс Юнгера — это разум в действии, разум, увлеченный тотальной работой.
Подчиняясь логике развития, (под развитием мы понимаем тезис русского философа XIX в. К. Леонтьева, означающий усложнение с одновременным укреплением единства. Противоположность развитию есть распад) мертвая материя обретает живую форму, жизнь создает разум. Разум, овладевая техникой, со временем превращается в геологическую стихию, способную менять ландшафт на планете. Открытая В. Вернадским** логика природы находит у Юнгера поэтическое воплощение. Вернадский естественнонаучным знанием обосновывает существование этой стихии. Юнгер философским слогом раскрывает ее мощь и притязания на господство. Поэтому Юнгера смело можно назвать поэтом прогресса, или, как мы условились, поэтом развития. Стихом Юнгера воспользовались немецкие национал-социалисты **, за что Юнгеру в социалистическом блоке незаслуженно доставалось после войны. Мундир офицера вермахта, конечно же, мешал ему быть изучаемым в советских университетах, поэтому я обращаюсь к сознательному философскому анализу слишком поздно, после того, как смерть Юнгера оборвала всякие надежды услышать этого человека лично. Трудное время борьбы за жизнь уводит в сторону все наши силы, но нет прощения нам в этом. Если б знать, что моим современником был человек, опередивший время на две или три сотни лет, — я обязательно добился бы с ним встречи. Простите мне это личное отступление, мы возвращаемся к политической задаче людей нового времени.
Прогресс не терпит заводей, где старательно выращиваются наследники и преемники. Самка вожака стаи обезьян разновидности мабота может прикасаться к еде вожака, не дожидаясь конца его трапезы. Ее детеныш, наделенный такой же привилегией, всегда получает лучшую пищу, растет быстрее и крепче ровесников. Это и есть пример природного дарвинизма, который неосознанно копируют люди. Но, в отличие от мабот, мы слишком социальны и вооружены знанием. Мы можем легко сбиваться в группы и свергать вожаков, особенно, если в наших руках техника. Мы, джинны, дети прогресса, преодолели природу, и над нами не может быть вожаков. Мы достигаем высшей степени организации биологической жизни, где разум, соединяясь с техникой и знанием, ломает все предыдущие формы взаимной эксплуатации. Мы настолько подчинены нарастающему влиянию прогресса, что уже не можем остановиться. Постоянное желание перемен — наше перманентное и естественное «я». И, обращаясь к Юнгеру, находим у него такую подсказку: «…наши истинные союзники находятся не там, где хотят сохранить положение вещей, а там, где хотят атаки». Значит, в своей борьбе нам никогда не быть одинокими.
Джинн просеивает главы «Рабочего», делая поправку на время, и не принимает ту связующую общество роль, которую автор отводил государству. Но джинн также не признает верховенство общественного договора, как единственного гаранта свободы. Джинну исторически родственен принцип свободы, как свободы в жесткой структуре войска, совершенно не предусматривающей общественного договора, но сегодня он разделяет понятие свободы, как свободы в жесткой структуре сети. Он признает свободу, как связь со всеобщим процессом работы других джиннов. Свобода есть прочная связь со своим близким и дальним окружением, с соседями-атомами, через которые самые отдаленные структуры тела обмениваются разнообразными импульсами, стимулирующими безостановочное движение. В этом заключается главная мудрость «Рабочего», тем более, что для этого у нас есть первая предпосылка — появилась электронная сеть. Джинну нужен лидер, но лидер играет не роль первого труженика, как в тридцатые годы, теперь он играет роль затравочного кристалла, который инициирует стремительное образование прочных связей, доводящих стихийную природную силу разума до прочности твердого тела, а после выполнения своей миссии становится неразличимым с родной средой.
Каким же поразительным было для меня открытие имени Юнгера, первая книга которого была переведена на русский язык лишь в 2000 г. Все, о чем говорило с нами нервозное и противоречивое время 90 х гг., находит у него упорядоченное изложение.
Перед моими глазами запечатлелась картинка из того времени: регулярный путь с боевого дежурства утро за утром я вынужденно проделывал мимо остова церкви, через два-три километра поля, затем небольшого леса, в нашу бесконечную зиму. Идешь по дороге, весь опустошенный работой и отсутствием сна, подбадриваешь себя из последних сил, и, чтобы скорее миновать семь ветров холодного русского пейзажа, развлекаешь себя какой-нибудь мыслью или просто разглядываешь провода высоковольтной линии. Вдали над лесом торчат индустриальные трубы, навевая тоску безобразием сочетания естественной красоты и технического вкрапления. Раз за разом смотришь на одну и ту же картину в ритме собственного движения: как подрагивают на ветру провода, как бесследно растворяется в небе дым монолитных труб, и вдруг совершаешь открытие: все это, что кажется таким отвратительным в артефактах индустрии на фоне нетронутой русской природы, есть динамичное состояние непрекращаемых изменений. Время, начавшись однажды в России в 30 е гг., а может быть еще при царе Петре, происходит без остановки. Время, вперед! Так же, как валит дым из труб, как бежит электричество по проводам. Но насколько эти серые воплощения изменений хрупки, их даже нельзя сравнить с кирпичными останками церкви, настолько же они целенаправленны. Работой воображения соединяешь себя в одно целое, свою службу в морской разведке, гигантские антенные поля посреди леса, с помощью которых можно прослушивать все корабли Атлантики, соединяешь дым труб, провода, свой путь, и представляешь себе далеких электриков, кочегаров, директоров, далеких друзей и противников, вовлеченных в процесс единого движения, которое невозможно ничем остановить. Текущее время воспринимается как отрезок пути, — та же дорога, которую нужно пройти, чтобы оказаться в пункте назначения. Но для нас, идущих, важен сам путь, через его ритм мы слышим свое здоровое сердце, через шаг чувствуем силу в ногах. Обидно, когда мимо проносится редкая машина, и не остановится на твой знак. Пешие подбадривают себя сами, и идут дальше. Но даже машина с долгим следом горького выхлопа становится естественной в этой картине.
Из соображений осознанной политической борьбы джиннов следует их важная политическая задача — при всем интеллектуальном родстве с меритократией, им следует держаться четкого размежевания и принципа демаркации границ своих интересов. Может быть, иной раз им стоит пройти пешком, не подсаживаясь в комфортные лимузины, чтобы резче было видение своей роли. Никаких слияний и вхождений, а только взаимовыгодные контракты. Главное, в чем джинны расхожи с меритократией, это в этических принципах, а также в эстетике, на чем я подробнее остановлюсь во второй части.
Что делают джинны с государством меритократии? Они утверждают республику, модернизируют государство, сокращают число его компонентов и функции, увеличивая качество и производительность оставшихся. Они реприватизируют власть, обезличивают исполнителей в отношениях с гражданами, реорганизуют аппарат, гарантируют людям, связавшим свою судьбу с государственной службой, уважение и самоуважение, призывая туда лучших из лучших, и заслуженно благодаря их за верность закону.
Сейчас в стабильности общества заинтересованы как джинны, так и их оборотни — меритократия. Термин оборотней я нахожу наиболее подходящим для отражения их образного смысла. Тактические цели класса джиннов с меритократией на ближайшие год, два, возможно пять, полностью совпадают. Мы понимаем, что наше общество застряло в болоте взаимной ненависти, и это мешает его развитию. Понимаем, что готовность отказаться от исторической дискуссии означает не гражданскую слепоту, а бойкот гражданской войне. Нам не хватает гражданского примирения, и, чтобы примириться, нужно искать общее, то, что нас объединяет. С этой целью правящая власть разрешает создание центристской партии, устраивает на Родине захоронения героев Белого движения, а мы ее в этом поддерживаем. Мы и они хотим искать и беречь общие ценности. Отталкиваясь от общности, мы и они готовы начинать трудиться над завтрашним днем, но уже сейчас должны задаться вопросом о распределении общественного продукта, получаемого за счет этого труда. В данный момент большинство населения страны лишено доступа к экономическому потенциалу государства. Я имею в виду не денежные подачки, а системные инвестиции в общество, такие как образование, дороги и коммуникации, банковскую, судебную и налоговую системы. Исключение из тотального неблагополучия составляют только социальные группы, обслуживающие меритократию — это государственные служащие как проводники их политики, и пенсионеры, как самая активная и радикальная группа избирателей, которой нечего терять. Всем им хоть что-нибудь, да «обламывается» в виде конкретных денег в ознаменование очередных выборов.
Еще слышны призывы снести памятники героям советских времен, но я убежден, что время разрушителей кончилось. Все, кто успел что-то разрушить, уже отдыхают на заслуженной пенсии, а кто не успел, и у кого чешутся руки, должен угомониться, потому что война всем надоела. Я говорю сам себе: нужно научиться жить с прошлым, не корчась бесконечно в муках катарсиса, этакого священного очищения от грехов. Необходимо забинтовать кровоточащие раны истории XX в. для того, чтобы поберечь жизненные силы. Сейчас мы удручены поражением в «холодной» войне — этим сорокалетним противостоянием с западным миром, хотя для кого-нибудь это поражение означало почетную капитуляцию. Мы запутались в трактовках истории, обескуражены и разделены реками крови, пролитыми во имя великих идей и обожаемых полководцев. Но мы не должны забывать о наших знаменательных победах всечеловеческого масштаба, которые не могут быть подвергнуты политизированному сомнению. В рамках живейшей исторической памяти у русского народа есть заслуги, значение которых подобно изобретению колеса, и можно рационально относиться к доставшемуся наследству. Ведь не будет же внук поджигать дом бабушки лишь только потому, что тот нажит кровавым путем. Есть в наследстве такое рациональное благо, которое может быть полезно задействовано, исходя из существующего порядка вещей и из возможности добиться будущих целей абсолютного добра. Одним из бесспорных исторических достижений России в XX в. для меня является первый полет человека в космос. Можно назвать так же создание всеобщей системы здравоохранения и образования. Эти достижения могут стать образцами для синтеза еще более лучших идей. Эти факты будут ориентирами, могут нацелить народ России на слаженную работу и на борьбу, на технологическую модернизацию экономики и на совершенствование социальных гарантий, они помогут выработать ценности на основе собственного исторического опыта, и освободить умы от идейных заменителей, взятых напрокат у других народов. Решение всяческих проблем «исторической правды» я для себя отложил лет на десять-пятнадцать, то есть на срок, когда пыль от рухнувшего здания СССР осядет, и возделанная нашими руками земля увидится прекрасной под голубым небосводом. Тогда трудные проблемы будут теребить разум только профессиональных историков. Речь идет о завершении гражданской войны, начавшейся после Октябрьского захвата власти большевиками.
Ничто не может до конца исправить зло, которое было совершено. Но кровь нужно преодолеть. Мы готовы каяться за все преступления Сталина и советской системы, но не должны пренебрегать достижениями той эпохи. Сталинизм — это коллективное безумство большинства, и без участия умов наших рядовых дедушек и бабушек оно было бы невозможно, поэтому каждый из нас должен осознать и осмыслить его глубоко интимно, в рамках своей семьи, но не задерживаться более, и перевернуть эту печальную страницу, потому что дальнейшее тасование колоды истории опасно распадом страны.
В общеевропейском масштабе это продолжение тотальной войны 1939–45 гг., которая, несомненно, для многих европейских стран, в том числе для Франции, Польши, стран Балтии, Норвегии, Болгарии, Венгрии и Румынии имела в себе элемент гражданской войны. Еще лучше взглянуть на национальный состав легионеров СС*, организации, члены которой клялись на верность исключительно Гитлеру, чтобы понять, какие нации и народы были вовлечены в мировоззренческий конфликт, который сам по себе являлся одной из важных оставляющих всей Второй мировой войны. Там мы увидим не только немцев, французов, голландцев, бельгийцев, норвежцев, финнов, но также и украинцев, и русских. Ассортимент народов в этой военной организации национал-социалистической партии достаточно широкий, в нем было даже такая экзотика для СС, как калмыки.
В 1989 м, самом демократическом, в подлинном смысле этого слова, году для всей истории России Съезд Народных Депутатов СССР осудил пакт Молотова–Риббентропа. Для нас это теперь история, но если сращивать историю с актуальной политикой, из этого получается огнеопасный двухкомпонентный коктейль Молотова, эдакая зажигательная смесь против танков. Пламя опасно тем, что может не только обжечь, но в нем можно погибнуть. Прибалтика и Польша все последние годы с остервенелым упорством замешивают огнеопасный коктейль из истории и политики, вынося архивный документ о сговоре двух диктатур 1939 г. в заголовок политических отношений с Россией. Очевидно, что последствия дискуссии о советской оккупации восточной Европы выходят за рамки поиска исторической правды. Это актуальная политика, которая связана с поиском способов политического давления на руководство Российской Федерации. Может быть, за этим стоит совершенно меркантильная цель — выторговать себе денежную компенсацию по схеме, аналогичной той, что применили когда-то к правительству ФРГ в связи с признанием геноцида евреев. Но глубокая опасность этой войны дипломатий состоит в том, что она затрагивает не только судьбу нынешнего правительства или властную элиту. История — это серьезная тема, и ее прочтение очень консервативно. Ведь, укореняясь в общественном сознании, она живет и формирует поведение людей на десятилетия, то есть, на гораздо больший срок, чем пребывание у власти одного поколения несговорчивых политиков. Те проблемы, которые засеваются сейчас политиками в восточноевропейском сознании по отношению к России, укоренятся там на многие-многие годы, и мы, рядовые граждане России, будем сталкиваться с ними и через пятнадцать, и через двадцать лет. Для нас, молодых россиян, сталинизм и борьба народов СССР пангерманским движением на Востоке, выступавшим под знаменем национал-социализма, — это вещи, не имеющие общих корней. Однако политики настойчиво нивелируют эти, далеко не мелкие, детали, когда говорят о зарубежных операциях Советской армии в период с 1941 по 1945 гг., и тычут свое предвзятое прочтение истории в лицо современному россиянину.
Все эти фантомы прошлого, выскакивающие из голов инвалидов холодной войны имеют конкретную цель – разделение Европейских народов. Всем уже давно очевидно, что попытка пересмотра итогов второй мировой войны — это политическая игра североамериканской элиты на создание напряженности на границах Европейского Союза (ЕС) и России, ведь будущий неизбежный союз ЕС
и России не оставит для США места в Евразии.
Как свидетельство субъективных, корыстных оценок действий СССР в предвоенные годы со стороны некоторых стран, подвергшихся тогда оккупации, хочу привести мнение непосредственного свидетеля тех событий, которого вряд ли можно заподозрить в попытках обелить политику СССР. Карл Густав Маннергейм*, в своих мемуарах, затрагивая период мировой политики с 1933 до 1941 гг., ясно и недвусмысленно свидетельствует о целях дипломатий западных демократий — столкнуть в войне Германию и СССР, принеся в жертву малые страны. Одной из таких жертв многостандартной политики лживого союзничества Франции и Британии стала Финляндия, но в этом же ряду Дания, Польша, Бельгия, Норвегия, прибалтийские страны, и, в итоге, сама Франция. Как указывает Маннергейм, каждому малому правительству нужно было выбирать чью-то сторону: либо сторону СССР, либо Германии. Финляндия была одной из нескольких европейских стран, не выбравших ни одну из сторон, и ни на минуту не потерявших своей независимости в период мировой войны, благодаря энергии и уму этого государственного деятеля демократической, и это следует подчеркнуть, многопартийной республики. Однако не всем народам достались такие фельдмаршалы, и что, разве виноват в этом современный народ России?
Намеренное сцепление истории и актуальной политики является признаком политической корысти, и может происходить только в целях выгоды одной из противоборствующих сторон. Но оно всегда и для всех опасно, потому что затрагивает вопросы, по которым новым поколениям, живущим уже в других временах и не связанных личными обязательствами с прошлым, очень тяжело находить компромисс и идти на уступки. Вторая мировая война — еще одна волчья яма для молодых россиян, выкопанная на историческом поле, но уже за пределами их страны, и нам придется преодолевать и ее. Сделать это успешнее мы сможем вместе с молодыми людьми других стран, которые, следуя нашему примеру, скорее возьмутся за лопаты, чтобы захоронить своих мертвецов, засыпать ловушки.