ПЛАН ЖИЗНЕННОЙ КОНСТРУКЦИИ
Ослабление христианства кажущееся, оно унижаемо только видимо. На самом деле христианство давно в сути, особенно русского человека. Мы выстроили на нем свои государства, свои социальные государства, мы знаем, что противоестественно нравственности унижать человека, недопустимо его убийство. Многие уроки христианства нами успешно выполнены. Христианство хранило нас две тысячи лет и теперь подвело к порогу, за которым мы, уже слегка повзрослевшие и возмужавшие детки, остаемся одни в квартире. Физически мы даже переросли, мы опережаем эволюцию в развитии техники, но катастрофически отстаем с культурой мышления.
Но насилие, свойственное белковой жизни, пусть и усовершенствованное за миллионы лет до уровня духовной борьбы, все равно остается фрагментом гена, и, конечно же, его не устранить за жизнь одного поколения, да и нет смысла выискивать ген насилия и травить его. Все в мире логично, размеренно, и происходит само собой, всему будет черед.
Основным источником насилия для современного человека является государство. Под борьбой за свои права, в которую охотно вовлекается каждый дееспособный гражданин, мы подразумеваем именно уменьшение на них претензий со стороны государства. Вот основная тенденции борьбы с насилием в новом веке. К чему же хотелось бы нам привести эту тенденцию, т.е., какая модель государства соответствовала бы ожиданиям джина и позволила реализовать ему его замыслы в полной мере?
Лик Петра Кропоткина, очищенный от экстремизма пролетарской анархии, вполне сгодится для основной денежной купюры нового государства гражданского союза людей, которое будет строиться не на истреблении конкурирующих классов, а путем их естественного всасывания в однородную культуру развитых и уважающих друг друга существ. Отношение пока вот такое реалистичное — ненасилие в виде символа и как напоминание, к чему стоит стремиться. Источником насилия в биосфере является многообразие среди живых существ. Источником насилия в сфере разума — ноосфере, является многообразие сословий, рас и культур человека — мы не избавимся от насилия, пока не приведем общество к одному знаменателю, нивелирующему эти различия. Но стоит ли это делать? Когда мы задаемся таким вопросом, то с беспристрастностью ученого необходимо нам помнить строжайший эволюционный закон, что многообразие — залог сохранения вида.
Кропоткин — один из современников кромешных социальных переворотов XIX и XX вв. оказывается близок к идеям Вернадского. Будет заслуженно его процитировать, тем самым, выказав дань личного уважения ему, его критическому взгляду на теорию «измов», его обличению зла, которое несет всякая власть, даже свободно избранная. «Человек есть часть природы, — писал Кропоткин в “Современной науке и анархии”, — а его личная и общественная жизнь есть также явление природы, как и рост цветка или развитие общественной жизни у муравьев и пчел…».
Сейчас в российском обществе еще идет активное брожение. Социальная пирамида не выстроена, а процесс ее формирования то и дело поднимает к вершинам человеческие отбросы. Последний раз система общественных отношений перетряхивалась подобным образом Февральской революцией 1917 г. Тогда народ смел монархию и аристократов, надеясь построить республику. Но мы обрели истинную республику лишь многие десятилетия спустя. И вот, наконец, мы — республика , мы республиканцы, а значит, мы некому не можем позволить возвыситься над собой без нашего согласия. Однако, такие высокопарные фразы сегодня не согласуются с реальностью.
Сегодня равенство и неравенство утверждаются на наших улицах насилием. «Новые хозяева» жизни самоутверждаются за счет других членов общества на том основании, что один кажется себе богаче, считает свою дорогую автомашину сигналом для другого лебезить перед ним, — так количество денег связывается с количеством ума. Но как быть с врачами, учителями, инженерами, с офицерами, с людьми массы других профессий, освоение которых не приносит в нашем обществе ни уважения, ни достатка? Коммерческий талант, как и любой талант, существует у небольшого процента от общего числа. В обществе не могут же быть все поголовно коммерсантами. Так же не могут быть все киллерами, депутатами, чиновниками и адвокатами, не могут все войти в узкий перечень профессиональных категорий, которым обеспечен успех в обществе дикого капитализма. Как быть молодым людям, у многих из которых нет надежд ни на жилье, ни на нормальную жизнь с культурным досугом, которая не сводится только к борьбе за выживание. Рядовой молодой человек особенно из провинции практически лишен перспектив, потому что единственная для него лазейка к достойной жизни — бесплатное образование, и та становится чрезмерно узкой. Очевиден вывод, что в нашей республике методика формирования элиты выстроена на традиционном насилии. А может ли быть по другому?
Мы допускаем существование элиты, но вершины социальной пирамиды украшены заслугами, гениями и талантами. Пирамида — не совсем соответствующая фигура нашим представлениям о модели своего общества. Более подходящая — дипирамида, фигура, лаконично замыкающая пространство.
Дипирамида — это две пирамиды, сложенные основаниями. Дипирамида имеет две антагонистические вершины — правящую элиту и слаборазвитые низы, — и обширное основание, стремящееся своим горизонтальным растяжением переместить точки вершин навстречу друг другу. Однородное основание — не что иное, как общество, построенное из людей знания. Оно устойчиво, однородно и предполагает равенство перед законом. Что-то вроде боковой проекции спиралевидной галактики — исключительно оптимальная космическая форма. Современная социология лишает общество понятий классовости, продвигая его деление по профессиональному признаку, — организации, союзы людей по роду их труда — тем самым парафразируя теоретиков анархизма. Эти союзы — цеховые объединения юристов, докторов или менеджеров какой-либо отрасли — напоминают нам об участниках и целях французской Коммуны 1871 г. «Корпоративные группировки людей для производства, которые заменят государственную организацию существующего теперь общества, — вот идеал», — пишет Кропоткин. Об этом же рассуждает Юнгер, выстраивая шкалу эволюции общественной единицы: личность — индивид — тип, согласно которой с каждым шагом прогресса тип присваивает себе все более победоносное значение, растворяя в себе личность и индивида — как и в природе, в обществе побеждает типизация форм. Тип банкиров, или тип чиновников не зависимо от личностных, индивидуальных характеристик конкретных людей, проявляют себя в равной степени выразительно. Тип грузовиков не зависимо от марки машины остается транспортным средством на колесах для перевозки грузов. Свойства типа не меняются в зависимости от количества, качества людей, представляющих данный тип, они меняются только от свойства работы, присущей типу. Социальная единица общества еще со времен индустриализации приняла свойства типа — общество состоит не из личностей, не из индивидов, а из типов. Только типу под силу совершать работу, результаты которой приводят к значительным изменениям жизни: к прорывам в технике, в науке, на финансовом рынке, на поле боя или к изменениям ландшафта. Социальная матрица либерализма, превозносящая личность над обществом, давным-давно устарела, как несоответствующая реальному раскладу взаимодействующих общественных сил, и является не более, чем пропагандой.
Типизация человека прежде всего просматривается в быту в предпочтениях к коммуникации: врач лучше всего поймет врача, а выпускник военного училища быстрее признает за своего прежде всего носителя мундира, даже если они говорят меж собой на разных языках. Важной особенностью типа является холодное юнгеровское правило «нет павших, а есть только выбывшие», которое демонстрирует ничтожность эмоциональных связей по сравнению с функциями.
Удивительно, как давно родившаяся общественная мысль, прочитанная в других исторических условиях, может заиграть неожиданными гранями вновь обретенной молодости. Удивительно и то, с каким упоением прописывают нынешние социологи свои строки, очаровываясь псевдоновизной своей политической мысли, не замечая историю анархистов или национал-социалистов только за одно то, что, например, анархизм есть ветвь преданного анафеме коммунизма. Весь их треп — это пересказ старого. Ничего свежего за последние пятьдесят лет, ничего нового, — одна бесцельная толчея на площади постмодернизма перед закрытыми воротами в будущее.
Напомню, что коммунизм в XIX в. разделяется на две ветви: государственный коммунизм Вейтлинга–Маркса–Энгельса и коллективистский коммунизм Бакунина. Государственный коммунизм являл родство с якобинством и преобразовался впоследствии в России в диктатуру пролетариата. Коллективистский коммунизм — анархизм** — строился на критике якобинства и противопоставлял всякому государству самоуправляемый коллектив.
Якобинец Ленин не в счет, кровавое наследие его дел отвращает даже от его книг. Теперь Ницше, Кропоткин, Шпенглер и Юнгер мне более интересны. Рожденные ими идеи были обжигающими, они были вложены в неумелые руки рабочего класса, и стали не его мечом, а его проклятьем. Теперь же их идеи очищены от дымки индустриальных кварталов и попали в руки людей, с которыми их роднит общая интеллектуальная природа и тяга к познанию. Конечно же, их идеи, утрамбованные историей, требуют просеивания скепсисом современности, чтобы оставить для востребования самое ценное
и питательное.
В первую очередь они нужны тем, кому требуется провести водораздел между коммунистической идеологией и позицией патриота-государственника. Это далеко не одно и то же, просто многим сейчас не из чего выбирать. Единый корень государственности путает патриотов и роднит их с государственным коммунизмом, отчего их раздирают внутренние противоречия, когда они перечитывают, например, статистику большевистских репрессий, особенно находя в расстрельных списках кого-то из своих родственников.
Следующая категория — это радикальные националисты , которым следует провести раздел между германофильством и их собственной жаждой культурной самоидентификации; между волей человека к разрушению и волей к созиданию; между торжеством культуры и пропагандой превосходства во имя грабежа. Конечно же, самоидентификация проще всего строится на методике отрицания: если я не черное, в чем уверен, то скорее я белое. Важный момент отрицания состоит в предмете отрицаемых истин, и джинну важно ответить на вопрос, что он отрицает: цвет глаз или эстетику чуждого. Через отрицание чуждой эстетики лежит дорога к более сложной системе самоидентификации, в которой отрицание как принцип негативного взгляда на мир, заменяется позитивным утверждением: «я не против черного или зеленого или красного — я за белое». Если сравнивать отрицание и утверждение с родом работы, то отрицание можно олицетворить расчисткой строительной площадки, а утверждение — процессом созидания все более усложняющейся в инженерном и эстетическом качестве культурной конструкции, украшением которой будет любовь. Любовь к себе и своей культуре, а значит и к людям, воспроизводящим ее красоту. Такая любовь доводит до крайней степени напряженности работу культурного слуха, которая нужна, чтобы уметь прислушиваться к своим глубинным позывам, являющимся частью общенационального «я», которая нужна, чтобы выработать систему собственных взглядов, отражающих потребности времени, а не строить обряды по навязанной формуле чужой жизни. Все эти карикатурные сходки со вскидыванием рук, свастики и прочая дребедень с радикальными лозунгами не имеют ни потенции плодиться, ни энергии, чтобы жить и побеждать. Националистам так же, как и красным патриотам не хватает интеллектуальных ресурсов, чтобы прорвать завесу нового времени, которая пуленепробиваемым стеклом замкнула их в манифестах рабочего движения двадцатых и тридцатых годов прошлого века. Все их действия похожи на действия детей, которые расцвечивают разными карандашами волнующие раскраски, напечатанные в далеких типографиях прошлого.
Следующая категория — это искренние либералы, сторонники свободного экономического рынка, которые должны признаться себе в том, что все, что сотворено за десять лет в России под их маркой — есть грабеж народа и дискредитация идеи частной инициативы. Которые должны провести разницу между экономической свободой для корпорации и свободой для предпринимателя, между книжными идеями демократии и истинными ее источниками, для которых демократия есть власть большинства, а не банкет олигархии.
Все эти категории взглядов объединяет благородный протест. Всех приверженцев таких разных политических взглядов можно собрать на одной соборной площади. Ее главное украшение — религиозность без какого-либо диктата и приоритета: две ветви христианства , магометанство**, буддизм***, — это основные религии России. В новом городе Константина их храмы будут стоять друг напротив друга. Найдется пустой угол и для атеистов, пусть возводят в нем, что хотят. Учение Вернадского о ноосфере и космосе как символ нового мировоззрения — памятник в его честь заслуживает центра соборной площади. По площади гуляют прохожие — это экономические теории; они прибывают и исчезают, нынешние же модно украшены гардеробом из лавки Кастельса и Фукуямы. Государство — низенькая ограда этой площади. Оно социально и сбалансировано по Кропоткину, с сокращением избыточных функций государства по либеральной модели, но ограда упрочена титаном и композитами, как эффективное средство против дикого поля и корпораций. Ницше — как трубач воли и самодисциплины. Все вокруг украшено цветущей растительностью национальной культуры. В применении законов обустройства ландшафта нам кое в чем помогут Шпенглер и Гумилев. Прочное же гранитное покрытие земли и дорожки мимо цветущих клумб — это нация. Узоры ее мозаики структурирует принцип: личность-индивидуальность-тип. Клей тотальной работы прогресса Юнгера гармонично скрепляет фрагменты. Культура и нация питают свои силы от почвы. Во имя вечного движения жизни, навстречу прозрачному небесному куполу, который завершает собой весь ансамбль. Нет ничего между небом и нацией.
Положение России уникально в том, что для дальнейшего утверждения себя как нации, ей не нужна ни внешняя, ни внутренняя агрессия, ей нужно подчеркнутое национальное чувство во имя задач, спроецированных на ее земли масштабами эволюции и эти задачи во всем своем размахе и должны формировать нашу истинную элиту.
Россия — это республика, лишенная наследственной элиты, устойчивых клановых связей, родовых землячеств, она в высшей степени социальна, и в то же время разобщена. Ее скудная одежда — это наше общество, худое, как сито, в котором крепка только меритократия. Нет других сословий, нет союзов и настоящих партий. Старое аморфное сословие СССР представляло из себя управляемых обывателей, и сейчас мало что изменилось. Ну, может быть, оно поредело, выплеснув из себя несколько волн коммерсантов, ряд союзиков творческой интеллигенции, наполненной седовласыми голубями. Мы один на один с серой шинелью чиновника. Откуда здесь взяться демократии?
Офицерское сословие, казалось бы, наиболее однородное и организованное, также не сплоченно, я бы даже сказал, что сегодня его не существует: ни действующие, ни отставные офицеры не представляют никакой организации и касты, как носители традиций. Полиция и чиновник — вот то, что осталось от прежнего государства в неизмененном виде. Но и внутри этих привилегий раздоры и противоречия.
Великая страна разделена бандами на уделы. Вновь и вновь я буду повторять: то, что происходит — происходит по вине большинства народа, не понимающего своего места в обществе, нерешительного, Наши народ мечется в ограниченности того выбора, который предлагают ему его убогонькие волхвы, бьется головой об стену, не в силах найти дорогу к простору, где его звучный голос разольется вольно и в полную силу.
Русский народ — это великий народ, по-детски стесняющийся своего величия. В нем огромная жажда правды и доверия друг к другу, исключительная способность к самоорганизации и коллективизм. Но все эти чувства скрываются. Может быть, берегутся, чтобы не быть опошленными. Россия, несмотря на ее возраст, как никогда — это юная дева, со слегка наброшенной тогой, устремленная в перспективу времен, познавшая грех упадка, но готовая искупить его страстной любовью, дерзкая и решительная.
Наш грех состоит в том, что мы приняли мораль своей самозваной элиты. Мы все прошли курс «Как стать негодяем» и таким образом сели с ней на одно поле. «Вот видишь, чадо мое, — говорит мама, — чтобы сесть в автобусе, надо больно толкать локтями. Чтобы тебе не хамили в магазине, надо учиться громко говорить слово “крыса”! Надо учиться бить ногами человека, которого при этом держат за руки, за то, что он швырнул в тебя помидор». Ведь так нас учат верные адепты культуры с телеэкрана (в частности Н. Михалков). Может быть, нам хочется быть более сильными, но мы получаемся более гадкими. Боже, но как же нам это тяжко! Как же тяжко обманывать, бить человека по лицу, учить лагерный диалект, но как необходимо этому научиться, живя среди нас самих. Кто же остановит падение в бездну?
История нравов доказывает, что мораль — это понятие сословное или классовое. Новый класс джинов обязан отличить себя от меритократии прежде всего моралью. Эта внутренняя сепарация назрела наравне с внешней культурной сепарацией. Скорейший водораздел между «нами» и «ними» сформирует наши собственные этические принципы, по которым мы узнаем друг друга. Главными признаками классового родства теперь будет являться не марксистское отношение к средствам производства, а этика и эстетика. Так от примитивного вещизма экономических доктрин марксизма или либерализма мы сделаем шаг навстречу арийской культуре восприятия мира. Человек нового, это человек, не только реализующий свои знания через экономические схемы, но ищущий ценности в этике и эстетике, реализующий себя в нравственных оценках окружающего.
Человек нового не только является себе господином, способным существовать за счет навыков управления, он является еще и носителем определенных принципов, главными из которых являются благородство и трудолюбие. Труд, который ведет такой человек зачастую героический, уравнивающийся с борьбой. Войну Ницше я понимаю не так, как извратили ее понимание критики всех спектров, видящие в ней кровавое столкновение народов, а как метафизику, как ощущение духа по утверждению своего «я» в плачущем теле. Но разве это ощущение не знакомо каждому ребенку, восстающему против старшего, или, особенно, мужающему юноше, а теперь и каждому жителю России? Борьба — в нас и вокруг нас.