ПОДВОДЯ ИТОГИ
Наука и искусство находят пути для взаимопроникновения, наполняя, таким образом, содержание культуры. Искусство XX в. явилось проекцией научных проблем, просеянных через полушария мозга человека без их гуманистического осмысления. Открытие явления радиоактивности и теория относительности** привели к возможности разума заглянуть в такие горизонты мироздания, для наблюдения которых у человека ранее не было и шансов, — мир, прежде состоявший из ощутимых руками или видимых вещей, вдруг расширяется в бесконечно малое и бесконечно большое. Так что же мы наблюдаем в искусстве XX в. на фоне расцветающего кризиса христианства? Мы видим попытки приспособить мировоззрение к новой действительности и сплошную проблему в ее понимании. Доведя себя рационализмом до психоза, человек породил гения психоанализа Зигмунд Фрейда***, возвел в ранг веры идеологию сверхчеловека и диалектику, материализовал свои кошмары в сюрреалистичных картинах Сальвадор Дали*, в фильмах ужасов, и он запротестовал на всех участках сознательной деятельности, Xокрасив своим протестом целую эпоху развития культуры под названием постмодернизм. Чем подготавливалс я ее приход?
Сначала в живописи была разложена четкая форма — импрессионисты * устремляются в бесконтурный рисунок, следуя за игрой света. Пабло Пикассо*** разбивает форму на абстрактные геометрические символы, основывая кубизм. Кубизм ставил целью раскрытие внутренней сущности предметов с помощью изображения их отвлеченными от искусства средствами, прежде всего фигурами геометрии – отсюда и название. Таким образом, открытие Вильгельма Лейбница**** и Исаака Ньютона***** — дифференциал****** — находит себе буквальное воплощение в искусстве.
Попытка приспособления мировоззрения к восприятию микро и макромира, находит свое наилучшее выражение в авангардизме: философия Василия Кандинского** окончательно уничтожает естественную форму в изобразительном искусстве. Считая главным в искусстве духовное содержание, Кандинский полагал, что лучше всего оно выражается в чистых красочных созвучиях и ритмах.
Казимир Малевич* рисует черный квадрат — совершенное воплощение бытия для мировоззрения XX в.
После всего этого в искусстве наступает период потрясений и переживаний от увиденного — экспрессионизм**. Это было искусством отчаяния, безудержного пессимизма. Формы искажались, художники стремились вызвать у зрителя страх перед окружающим его хаосом жизни. Далее начались попытки самоанализа — сюрреализм***. Считалось, что творческая энергия исходит из подсознания и проявляется во время сна или бреда, внезапных озарений. Сюрреалисты создавали реальность, не отражающую действительность. Заканчиваются же изыскания болезненной рефлексией абстрактного экспрессионизма.
Великий Габриэль Маркес**** продлил жизнь классики на одну сотню лет, вдохнув в литературу магию южно-американской культуры. Но его слово было, как эхо в мертвой долине. Наступает культурный ступор, которому искусствоведы польстили, дав наименование — постмодернизм ****, в котором уже сам акт творчества, само действие художественного познания становится метафорой. Постмодернистское мировоззрение основывается на множественности мира, при котором ни одна из предложенных картин существования не может быть признана истинной. Таким образом, искусство как бы накладывается само на себя, соединяя предмет творческого познания с его результатом, которые, как две противоположные волновые фазы, гасят друг друга. В этом процессе сам человек уподобляется метафоре, т. е. он уже не зритель, не ценитель искусства, а сам как предмет искусства, играет роль художественного образа на сцене трагического цирка развлечений с ветхим названием «жизнь».
Итак, гуманистический мир однажды исчез, канула в лету эпоха Возрождения вместе с сантиментами и выраженным чувством прекрасного, мир человека стал препарироваться методом и анализом. Постмодернизм разменял ценности на потребности, смешал все стили и направления в искусстве, умудрился от глубокого философствования Кандинского причалить к поп-арту Энди Уорхола*, ознаменовавшему пик достижений человека в выработке суррогатов ценностей, и напоследок наплодил кучу религиозных сект, отчаявшись найти следы внеземного разума в слухах о лох-несском чудовище.
От суицидального акта человека удержали новые технологии, слегка освежившие искусство, и отодвинувшие пределы достижимого материального насыщения на некоторую величину — потребительская мечта оплодотворена теперь нанотехнологиями *. Вкусив от технологического комфорта, утомленный поиском истины белый человек лег на кафель, выключил мозг и отдался нирване, признав гедонизм или наслаждение как высшую жизненную ценность. Что ждет его впереди? Экзотические хобби, кислотная музыка, сексуальная пресыщенность, бесплодная жизнь в тесной оболочке контрацептивов. Его ждет бескрайний мир потребительских грез, замешанный на нигилизме и подмене христианских ценностей моралью биологического эгоиста.
Человек овладел импульсом, теорией относительности, и больше не может развиваться шаг за шагом, как велит ему эволюция. Оседлав реактивный двигатель, он стал чувствовать себя уверенно даже в межзвездном тумане. Он летит с космической скоростью, наращивает материальную базу и свои знания о мире с таким ускорением, что раз в четверть века эти величины возрастают в квадрате. Но он не знает ответа на вопрос: куда же? Потому что душа человека не поспевает за скоростью технического совершенства.
Душа подобна странствующему рыцарю Дону Кихоту, больна от этого безумного времени, все также обременена лохмотьями гуманизма, но уже не бредит иллюзиями. Она бы с благодарностью услышала безымянного проповедника времен постмодерна, который предрек ей скорую смерть, и с радостью бы откликнулась актом самоубийства — Дон Кихот упал бы с лошади, и душа умерла. Постмодернизм украсил бы ее могилу памятником из стекла, и процарапал на нем свой главный девиз: «Не волнуйся, будь счастлив». Ничто теперь не имеет значения и смысла, не пытайтесь искать его. Человек свободен от совести и души. Совершенная машина на его службе кажется ему совершенством — вот и его будущее. Он идеализирует технику, и хочет быть похож на нее.
Великий Сервантес еще пятьсот лет назад написал великий роман о последнем герое нашего времени. Нет более русского человека в западной литературе, чем Дон Кихот. Сентиментальный романтик в романе был осмеян обывателями еще в позднем Средневековье. Благородного рыцаря с нами нет, но как же далеко в своем развитии за эти годы шагнули те, кто осмеивал его: оставаясь сделанными из белковых структур, они хотят быть уже полимерными и бесстрастными. Блеск и механика — главные признаки их цивилизации. И можно ли не согласиться с теми современными философами, которые демонстрируют состояние нынешней культуры не как венца, а как отбросов цивилизации, которая работает не для воспроизводства лучшего, а для воспроизводства худшего — последующего воспроизводства отбросов из отбросов. Так развиваются мегаполисы, центры современной цивилизации, эдакие биореакторы враждебной человеку энергии, подвергающие опустошению окружающее пространство и существующие ради самих себя, своих свалок, магистралей, промышленных зон и зон для ночного отдыха.
Когда вы находитесь в деловом центре какого-либо европейского города после десяти часов вечера, вы не понимаете, в каком вы национальном краю, потому что центры бетонных городов одинаковы: вас окружают небоскребы и пустыри, которые утром превращаются в многочисленные парковки. Там темно, мусор летит в глаза, вспышками развлекает лишь желтый свет светофоров. Невдалеке над головой шум автомобильной эстакады. Рядом же снуют стайки собак и других недружелюбных существ. Хорошо, если у вас есть в кармане нож или к туловищу приделаны быстрые ноги. В этих «цивилизованных» местах невозможно встретить друзей, там только враги человека.
Что ж, я знаю в лицо четырех врагов культуры — лень, агрессия однополой любви, алкоголизм и пошлая буржуазная роскошь. Все это продукты цивилизации.
Люди очень похожи на дрожжи, которые растут, пока есть питательная среда. Они рыхлят тесто, даже выдавливая его своим процессом жизнетворения через край посуды. Тесто ценно только пока не перекиснет, и из него можно выпечь хлеб. Перекисшее тесто опадает и превращается в отвратительное бесполезное мазево. Хлеб — это культура. Каждый национальный хлеб имеет свой оттенок, вкус, свою корочку. Цивилизация — это мазево.
Кто бы мы ни были — мы имеем право на жизнь, если обременены действием. Кто бы мы ни были, белые, желтые или черные, каких бы идей ни придерживались, если мы способны выпекать из своих жизней прекрасные хлебы — то мы и люди, и созидатели культуры. Мы разные, и это прекрасно, наша голубая Земля оказывается способной на такое разнообразие лиц. Тысячи лет мы творим вместе с природой, так неужели лишь для того, чтобы отделаться от нее? Самое надежное средство отделаться от природы –окружить себя роскошью.
Стремление человека к роскоши само по себе не может быть осуждаемо, наоборот, предметы искусства, которые чаще всего почему-то подразумеваются под роскошью, олицетворяют собой и даже превосходят это бытовое понятие, и разве можно осудить стремление человека окружить себя красотой? Я осуждаю тот имитирующий стандарт, который создается корпорациями, тот облик, отшлифованный в матрицах рекламных компаний, от которого веет не жизнью, а индустриальным кошмаром: мерчендайзингом, маркетингом, промоушеном, усилиями полчищ обученных менеджеров и других рабов офисов, которые стимулируют расточительство. И конечно же, от которого несет социальным статусом, который создается, чтобы добавлять в хвосты павлиньих перьев и возвышать одних над другими с целью возвеличивания мещанства.
Я верю в буквальную красоту, даже в брутальную, которая имеет начала в дикой природе. Она впитывается человеком через поры тела, затем идеализируется посредством мыслительных заклинаний, а потом вновь возвращается в мир материи, и предстает уже в реальном искусстве, несущем следы рук автора и его душевных молоточков. Но она по-прежнему — красота от природы. Я верю в наслаждение через эстетическое сопереживание, но отвергаю наслаждение пользователя. Я превозношу ценность творческого процесса, не отделяя его от самого предмета красоты – именно в таких сферах проявляется волшебство человеческого гения.
Наше современное искусство, как и все прочие достижения цивилизации, обусловленные расцветом капитализма, словно конвейер. Оно избавлено от пристальной работы души, соответственно, оно лишено сопутствующей подобной работе трагедии и ориентировано на массовые потребности. Конвейерность формует серийность эстетических предпочтений, главный бог которых обитает в недрах рекламной индустрии. Вместо искусства из этих недр извергаются бесчисленные попсовые штампы. Огненные потоки рекламы увлекают миллиарды людей в следовании за предпочтениями. Но то, что сделано на конвейере, никак не может служить предметом поклонения, тем более самоцелью для жизни такого совершенного создания, как человек. Конвейерное производство 30 е гг. помогло человеку отделаться от нищеты, но теперь помимо вещей оно стало производить для него даже идеологию. Здесь я говорю о ценности вещи, как экономической, так и художественной, а также еще об одном типе ценности, предлагаемом королевством оболочек — ценности, рождающейся из навязанных ощущений ценности экономики либерализма и именно из таких ощущений строятся расхожие представления о роскоши.
Сегодня мы наблюдаем распад искусства на элементарные частицы, превосходящий по уровню разложения распад форм на абстракции. Предмет художественного познания и сам инструмент познания объединяются. Как я уже замечал, само действие художественного познания становится метафорой. Таким образом, искусство как бы накладывается само на себя, гаснет, исчезает целостность мира, и мир наполняется оболочками.
Оболочки также способны прогрессировать и достигать форм своего совершенства. Нет пока более превосходных оболочек в современном искусстве, чем скульптуры немца доктора Гюнтера Хагенса , творящего из мумий своих современников художественные композиции. Легкий шок от лицезрения засушенных мышечных волокон, черепов и связок, представляющих его композиции, превращается в рассудочное убеждение, что атлантическое искусство начинает кусать себя за хвост, пройдя длинный путь от совершенствования метафоры реальности — к самой реальности, представленной непосредственно анатомией человеческих черепов и скелетов. Рембрандтовский** «урок анатомии доктора Деймана***» или «урок анатомии доктора Тульпа****» меняется с нами местами. Вместо реальности мы перемещаемся в ту антиреальность, которая прежде создавалась художниками. Теперь же мы, собственно, ее персонажи.
Гомосексуалист из Роттенбурга Армин Майвес, вдохновленный сказкой братьев Гримм «Гензель и Греттель», где ведьма откармливает мальчика, чтобы полакомиться его нежным мясом, в 2001 г. воплощает сказку в реальность, съедая перед камерой своего партнера Бернда Юргена Брандеса с его добровольного согласия. Начинают трапезу они вместе с поедания отрезанного пениса Юргена. Общество, обсуждая процесс над Майвесом, разделяется на две части. Одна осуждает, а другая отстаивает свободу выбора Брандеса быть убитым и съеденным. Пресыщенность заставляет одних завещать съесть свое тело гомосексуальному партнеру, других строить из тел соплеменников композиции, третьих же наблюдать за этим.
Я думаю, даже сам мастер фантасмагории Дали переворачивается от такого в гробу в своем склепе в Фигейросе. Бедные немцы, они кандидаты в Красную книгу! Либерализм убивает в них человека самой сильной своей нравственной установкой — боязнью показаться ханжой. Это самая ядовитая и лицемерная форма ограничения, когда-либо существовавшая на Земле, потому что она подобна Троянской лошади, проникает внутрь под видом гуманизма, но оказывается ограничителем ограничения, наркотическим ядом, продуктом исключительно синтетическим, не являющимся производным живой культуры.
Протестуя против терпимости всех мастей и политкорректности всех видов, мне хочется вернуться в состояние наивного примитива, в то самое время, какое запечатлено в сборнике русских заветных сказов А. Н. Афанасьева*, когда «ножей не знали, а х…ем говядину рубили». Вооружившись непосредственностью народного юмора, следует отправиться по европейским городам и стучаться им в лоб каждого защитника прав человека: может быть кто-нибудь из них возмутиться. Но скорее всего в либеральном обществе никто не решиться прослыть ханжой, более того, найдутся последователи такой акции, они образуют партию и она, наверное, займет место в парламенте. Я на грани отчаянья.
Конечно, уличной акцией не разбудить нравственный иммунитет, но стоит напомнить свободным гражданам о социальной ответственности. Свой маленький голосок я добавлю к голосу современника Великой французской революции Дени Дидро** в призыве «изображать привлекательной добродетель, а порок клеймить и высмеивать», не переворачивая эти понятия с ног на голову. Что истинно порок, а что добродетель, наверное, выведывается только борьбой, потому такие общества, которые слишком долго пребывают в довольстве, лишаются жизненных ориентиров. Вообще, слово «революция» в высшей степени привлекательно. Ее звучание ласкает мне слух, и я ловлю в нем такое значение, что всякая революция — это гроза в хвойном лесу: после нее пахнет свежестью.
Какой бы мы, земляне, хотели представить свою культуру жителям других планет, чтобы выглядеть достойно и быть понятыми? Умный и авторитетный совет искусствоведов наверняка стыдливо прикрыл бы глаза на предложение внести в этот список добрую часть произведений второй половины двадцатого века, — там одна сплошная болезненность и эпатаж. Логика такая — болея простудой, не стоит демонстрировать посторонним свой сцементированный обильными соплями хрустящий носовой платок. Этот отрезок искусства стоит оставить себе в качестве лабораторного памятника: любопытный штамм когда-то то бушевавшего, но побежденного вируса. Мы уже давно поняли, что надо показать миру. Напомню, что пару десятилетий назад на советском спутнике, направленном к границам Солнечной системы, была помещена композиция на основе рисунка «Золотое сечение» Леонардо да Винчи , как своеобразный автограф человечества.
Проблема искусства двадцатого века в том, что оно стало доступно плебею, стало массовым. Энергия высокого искусства подверглась энтропии, размыванию на многие-многие жаждущие его частички. Каждый бездарь пытается себя реализовать без соответствующих творческих судорог или усилий. И всем нравится быть соучастником сумасшедших тусовок, у всех есть такое либеральное право — благо, свободного времени хоть отбавляй. Однако в массовости есть позитив. То переживаемое нами состояние искусства, когда все испробовано, когда сказать нечего и самовыражение приобретает форму художественно оформленной блевотины, когда приходится рыскать от Африки до Гренландии в поисках еще нетронутого этно или парафразировать великих мастеров, с одной стороны, означает зрелость классики — значит, уже нечего к ней добавить.
Но, с другой стороны, по результатам этой деятельности это означает детскую непосредственность, что-то вроде наскальной живописи первых художников, у которых впереди тысячелетия. В этом исступленном примитивизме хочется видеть свидетельства зачатка новой эры, — распространившись вширь и вглубь, искусство устало и прикорнуло на отдых. Но как только оно выспится, его ожидает кристаллизация.
В природе заключаются все ответы, которые так упорно ищут наши любознательные мыслители. И чем дальше мы от природы, тем дальше от ответов на собственные же вопросы, тем глупее и человекообразней становятся наши вопросы. Природа — это, прежде всего, движение. Смысл жизни — в движении. Вы живы, если вы действуете. Но как выдержать ритм движения, перенести диктат общества, построенного на успехе, измеряемом количеством таскаемых за собой вещей? Как остаться живым в этом движении, даже если все это понимаешь и хочешь противиться?
Тысячелетняя инерция дефицита материальных ресурсов гонит человека по коридору без света в конце. Общественная наука подобрала соответствующий термин этому движению, оно называется социальный дарвинизм. Вы должны быть везде и успеть много, должны соответствовать, уметь нравиться, быть на уровне и т. д. Вам надо подбирать соответствующие авто, костюмы, часы и ботинки, иначе вы неудачник! От этих словечек за версту несет либерально-протестантской риторикой. Чтобы справиться с этим кошмаром соответствования, личности ничего не остается, как заняться фальсификацией себя, возведением своего второго я, и закодировать его во внешнем облике. Этот процесс легко измеряется числовыми параметрами: дизайн-проект, финансовая смета, затраты энергии, время на вживание в образ — все это называется имиджем. Увлекшись, можно поменять даже имя, вытеснить со временем прежнюю истину своей личности и повторять так множество раз. Сокрытие своего истинного лица есть акт лицедейства, который приносит неповторимое наслаждение. И вот вы уже ставите под сомнение свое я. Где настоящее, а где сделанное? Двойная жизнь, «ник» , логин**. Все, что известно о вас, это тот объем информации, который вы дозируете для сети. И ту тайну, то имя, которым вы наделены от рождения, вы прячете. Вы имеете право на тайну. Два паспорта, два имени, две жизни. Вы обзываете себя Черубиной* и прославляетесь как поэт. Если хотите, вы не только создаете общину таких как вы, вы даже строите свое государство, государство единомышленников. В сети вы абсолютно свободны, предаетесь своим порокам, вы анонимны и упиваетесь своей безнаказанностью. Вы вольны заменить государство на независимый союз анархистов и вступаете в коммуникацию лишь с теми, с кем возжелаете. А для других, кто вам не интересен, вы выключены и не существуете. Вас нет для них, их нет для вас. Вы и они не имеете значения друг для друга. Истинным лицом сущности вы открываетесь лишь для тех, кому вы доверяете абсолютно. Ваш ближний круг узится, пока не исчезнет. И вот вы обездвижены в непроницаемом убежище, а ваши образы путешествуют в сети, как образы поп-звезды гуляют по желтой прессе. Вы проживаете многие эпизоды различных жизней, успеваете там и тут, фальсифицируя даже такие контакты, которые требуют исключительно личного присутствия, например, любовь. Нет лишь одного, не знаю, насколько важного для вас компонента — нет вашей целостности и вашей единственной жизни. Вы растворены в псевдореальности, вы ее верный послушник. Для вас света в конце коридора, действительно, нет. Вы заложник рубильника, которым, отрубив электричество в глобальной сети, можно запросто погасить вашу жизнь.
Усугубляют такое обезличивание закон об упрощении доступа спецслужб к базам данных. Спецслужбы превращают нас из субъектов в значки, лишенные личностных данных. Личности не интересны, эмоциональная связь не рассматривается как самоцель, она случайный фактор, так же, как у вора, который отлавливает в толпе своего клиента, представляющего для него безличную оболочку.
У оболочки, кажется, не зашит рот, но это не обязательно, главное, чтобы были не зашиты карманы. Антисистема — вот что такое закон о персональных данных. Мы уже там, где у каждого, вместо имени, есть номер мобильного телефона, но это все же пока акт добровольный. Юридический же закон обращает нас в рабов системы. Это касается не только нашей страны, но и США, где либеральные свободы обмениваются на безопасность в неравной пропорции. Причем сам чиновник, оператор системы, пользуясь иммунитетом, будет избегать поступления данных в нее о себе. Нам хорошо знакомы авто с синими номерами, беспрепятственно объезжающие пробки по встречной полосе и двигающиеся на красный свет. Они себя исключают из системы, маскируются от нее синими номерами или спецсигналами. Мы же остаемся с ней один на один.
Не живете ли вы в обществе слепых, таких разных по социальному статусу: на красивых машинах, лощеных и мажористых, или оборванцев, дрожащей плотью вдыхающих конопляные самокрутки, но так похожих друг на друга своим самозабвенным почитанием иллюзий? Вокруг вас наивные идиоты, не желающие рожать и трудиться, ими наполнены перекрестки мегаполисов. Их завлекает глянец и неоновый флэш, они утопают в химии. Их давно не прельщает естество мира, трава, птицы, деревья. Пивная пена, табачный смрад и искусственная любовь, завернутая в резину, избегающая смерти и жизни одновременно, — вот что такое их жизнь. Они оторваны от земли, их сердца бьются лишь на запахи наслаждения. Из этих людей никогда не получится настоящего хлеба, их жизни — прокисшее тесто, не способное преобразоваться в культуру. Они не оставляют следов, их следы сгорают на черном асфальте, запахи убиваются смогом, взгляды бездушны, их рты забиты жвачками, даже их дерьмо без следа улетает в канализацию. Но они горды тем, что ощущают себя воплощением цивилизации.