ДВИГАЯСЬ СКВОЗЬ ВРЕМЕНА
«Атлантическая цивилизация» — нет лучшего выражения, чтобы отличить нас от них, потому что деление нас и их на Восток–Запад уж очень обобществляет многие направления движения. Мы имели с ними общие христианские корни, что затрудняло последние два столетия нашу самоидентификацию, мы имели даже общие древние мифы, самый значимый из которых на Западе — легенда о короле Артуре — проистекает из аланских легенд, легенд скифов. Тысячи народов населяли римскую империю, тысячи народов ее разрушали, вторгаясь с мечом в ее земли, и селились там, смешивая свои культуры с культурой древнего Рима. И вот на его культурном фундаменте родилась Атлантическая цивилизация.
Имеем ли мы с ней что-то общее? Наверное, имеем. Но, даже если это и так, то теперь в наших интересах не находить сходства, а подчеркивать различия и развивать их. Назрело размежевание с культурой, которая давно представляет собой то самое перекисшее мазево, тесто, лишенное жизненных сил. Оно годится лишь, чтобы напитывать своими остатками многочисленные и агрессивные колонии мусульманского мира, захватывающего ее территории. Вялая, лишенная энергии Ренессанса, эта цивилизация с ее псевдоценностями тянет нас за собой в небытие.
Ее столица Вашингтон имеет некоторые сходства с величием прежнего Рима, но это сходство только внешнее, скажем так, декоративное. Там нет истинного имперского величия, там есть театральный эффект, шоу, соответствующее всем законам постмодернизма с его обманками, иллюзиями и игрой, внедрившейся в саму жизнь. Живые люди – всего лишь метафоры и художественные образы. Неоконсерваторы, как ведущая актерская труппа этого шоу, заряжена страстной энергией творческого разрушения*. Она давно оторвалась от реальности, давно не представляет интересы самого американского народа. Она пребывает в виртуальном полете верхом на белом куполе, сорвавшемся с Капитолийского холма . Следуя истинной природе постмодерна, — этого, как я понимаю, псевдотечения искусства, в котором нет ничего, кроме деструктивного отрицания старого, эта сила внедряет элементы игры в повседневную жизнь, — она выращивает искусственные финансовые индексы, жонглирует телереальностью и творит в политике настоящие перформансы***, достойные Нью-Йоркского музея Гуггенхейма**** — взять те же потрясающие разноцветные революции. Она воспринимают мир как компьютерную игру, в которой, завалив прохождение уровня, игрок может в любой момент вернуться к исходной точке игры и начать ее заново. Кто станет укорять меня за обвинение в необольшевизме этих художников, которые открыто заставляют всех петь на мотив американского гимна самое что ни на есть: «Отречемся от старого мира!», сочиненное в России в XIX в. в разгар террористической борьбы с царским правительством?
Список имен разрушителей не имеет значения. Гораздо важнее те здравомыслящие люди, которые противостоят этому безумию.
В Америке существуют две Америки: Америка ее меритократии и Америка ее народа, не очарованная магией творческого разрушения, а желающая оставаться традиционным обществом греко-рим¬ской культуры*. Некоторые голоса из гущи американского народа поддерживают мою убежденность в том, что Америка небезнадежна, и, что в лице правящей атлантической элиты мы имеем дело с самым настоящим буржуазным троцкизмом, на который найдется свой ледоруб *.
Общество на берегах Атлантики испытывает сегодня голод нравственных мотивов развития. Авторитет Америки как оплота демократии стремительно исчерпывается. Но мы все еще с еле уловимой надеждой ждем от нее хоть каких-то шажочков назад к человечности, что равносильно ее спасению от огня всечеловеческой ненависти. Заметим, что все, что связанно с правящей элитой США, мы воспринимаем негативно и единым целым без понимания различий. Мы уже давно не понимаем мелочей в различиях взглядов представителей американской политики, почему, например, американский политик и политолог Збигнев Бзежинский критикует президента Джорджа Буша, или почему демократы спорят с республиканцами; у нас возник устойчивый рефлекс — все, что идет из Госдепартамента — это дары данайцев***. И вот в ответ на их творчество, творческие люди со всего мира, одержимые приступами антиамериканизма, ставят им трагедии на Манхеттене . Может быть, так эти люди хотят очистить их взгляд от игр и иллюзий и приобщить их к настоящей трагедии, и, тем самым заставить задуматься немного о человеке, природе и настоящем искусстве.
Какие еще внешние сходства есть у Вашингтона с Римом периода заката западной Римской империи? В последние годы своего существования западная Римская империя была наводнена варварами. Они свободно селились в ее землях, занимали посты в Сенате, армии, наполняли ряды патрициев и плебеев. И даже последний римский император Ромул Августул** был не римлянином, а сыном секретаря Атиллы — легендарного вождя гуннов. К сожалению, Капитолийский холм XXI в., олицетворяющий блеск новой империи, так же наводнили варвары, также далекие от христианской культуры. Они процарапались в мировую элиту, владея искусством грабить другие народы, делая из них физических, либо духовных рабов. Так же, как у их древних предшественников, основу их мировосприятия формирует канон варвара, призывающий их мигрировать с континента на континент в поисках наживы, разрушать цивилизации и обирать чужие ценности от неспособности к культурному созидательному труду. Парализуя волю малых народов демократической риторикой или силой оружия, они отлучают их от национальных ценностей, способных противостоять варварской экспансии, заменяя их обрядовым формализмом.
Именно, чтобы спасти себя от окончательной гибели вследствие бездуховной экспансии варварства под названием либерализма, католической церкви в Европе ничего не остается, как перейти в наступление на восток в поисках паствы, еще не испорченной «открытым обществом». Этот поход по захвату паствы в России в нашей церковной среде называют прозелитизмом. Но этот крестовый поход в корне отличается от тех средневековых крестовых походов, когда латинская церковь обладала могуществом государства и шла на захваты, подогреваемая алчностью кардиналов. Сейчас ее поход — это только кажущееся расширение владений, на самом деле это ее последняя надежда на спасение. Будучи слишком формальной, избалованной правом римского епископа под названием «Константинов дар» назначать императоров, она превратилась в церковь без Бога, в церковь, построенную исключительно на римском праве. Еще в средние века она начала пожинать плоды такого устройства, не устояв перед расколом Реформации. Теперь же, когда нет императоров, готовых по какой-либо причине преклонять перед ней колени, она вкушает этот дефект своего фундамента в полной мере. Будучи когда-то активным субъектом юридического права, даже его законодателем, теперь любые нравственные уступки обществу, будь то право развода или аборта, воздействуют на нее, как юридические иски, что равносильно для ее формализованной сущности катастрофе по факту. Но хуже всего, что в ее активном прозелитизме читается скрытый мотив еще одной силы. Именно элита Атлантики держит католическую церковь за кишки, как когда-то, во времена Авиньонского пленения пап в XIV в. это делали французские короли**. Всесильный американский доллар толкает ее на восток со времен разгара Холодной войны уже 40 лет кряду в надежде, что через ее епископов, как живых контейнеров, он сможет доставить и внедрить нам устойчивую бациллу либерализм. Именно в этом скрытом замысле таится истинная опасность прозелитизма.
И нам приходится противостоять этой экспансии, потому что мы знаем историю, и знаем истинное положение вещей. Западная церковь уже мертва. Она не уберегла себя от раскола средневековья, сейчас же она окончательно рушится перед напором пороков. И даже протестантская церковь, будучи во времена Лютера главной нравственной оппозицией разврату папского двора, теперь вызывает сочувствие: она не может справиться с эвтаназией, разрешает рукоположение женщин и гомосексуалистов. Как же далеко это от веры, укоренившейся в ее братской церкви на востоке, где народы, жившие без церкви около столетия, жаждут обрести Бога в сердце!
Русский народ лишен врожденного чувства формы, но обладает просто врожденным чувством. Его культура жива, она не античный музей, изолированный от жизни режимом работы, напротив, она кипит, она пронизывает все области нашей жизни, где все рассматривается ею как материал для своего воспроизводства. Так пока наше чувство еще остро — прочь от Атлантики, прочь от ее заносчивости, тщеславия, алчности и прочих пороков, чтобы обрести себя в расцвете своей культуры. Пик их цивилизации — это еще не эталон человеческой культуры. Странным образом возникает связь времен и повторение истории: великий и древний город Рим на западе империи, наполненный акведуками и дорогами, пашнями и мостами приходит в упадок, а маленькая забытая колония на востоке, окруженная скифами, сарматами и другими варварами под названием Византий только-только наполняется жизнью . Вашингтон и Москва — сравним их с такой точки зрения.
Атлантическая цивилизация кажется совершенством социальных чаяний обывателя: она сыта, комфортна, печется об инвалидах и стариках, она мобильна и вооружена до зубов. Она в блеске. Но я стоял в кафедральном соборе Мадрида и глядел на электрические свечки, которые автоматически загораются от брошенной монетки. В зависимости от ее достоинства, лампочки горят от двадцати до пятидесяти секунд. Электрический свет сотни свечей горит ровно и практично, без копоти, без восковых ароматов освещает он милые добродушные лица. Высшая степень проявления практичности, столь привычная в лютеранских странах, поразила меня в католической Испании. Испанцы-католики пришли на воскресную проповедь, проделав путь в две тысячи лет, но их путь в христианстве оказывается не познанием его учения, а борьбой. Это многовековое отвержение учения Христа, богоборчество, циклически пробуждающееся в их варварских генах. Потомки вестготов, оседлавшие весь континент, носят в груди космический лед, растопить который не удалось ни кострам испанской инквизиции, ни двум жесточайшим мировым войнам.
Унаследовав цивилизацию Рима, Атлантика не поняла его духовного завета, и приняла закон Божий наподобие житейского римского права — по параграфам и правилам, переписывая его время от времени революциями, указами или парламентским голосованием, превратив его в «супер-изм». Христианство — это такие же цепи для их колеса, как все их социальные теории, которые помогают не проскальзывать на пути к процветанию, это их лопата, а что именно является колесом их движения, я не знаю.
Я люблю испанцев. Я смотрел на эти свечки в соборе, вытаращив глаза, и понял, что напрасно не верил Шпенглеру и его «Закату Европы». Я не верил Соловьеву , Бердяеву**, Льву Толстому*** — всем русским мистикам и философам, которые еще в XIX в. поставили Европе смертельный диагноз. Мое неверие было следствием воспитания в СССР, который был изолированной кунсткамерой, не пропускающий лучи внешнего мира.
Культура имеет антипод — цивилизацию. Они так же противоположны, как творчество и окостенение. Какое в тот момент я ощутил счастье, что мы избавились от государственного социализма, такого же яда для культуры, как формальдегид для живой материи, превращающий ее в музейные трупы. В Кафедральном соборе в Мадриде я впервые ощутил, что в моей груди бьется сердце. Я ощутил себя человеком, принадлежащим живой культуре.
Культура, которая расцвела в Европе в период Ренессанса, ныне замерла, замороженная миллионами остывших сердец. Последним импульсом Возрождения было открытие в конце XVIII в. развалин Помпеи и Геркуланума, — фресок, архитектуры и других следов античного искусства, вызвавших интерес к древнему Риму и инициировавших классицизм. Весь XIX в. этот импульс заставлял трудиться европейское искусство, продлив Ренессанс на сто лет. Венцом Ренессанса я бы назвал собор Святого семейства Антонио Гауди*. Архитектор мечтал создать «Собор ХХ столетия» *, синтез всех своих знаний со сложной системой символики и визуального объяснения тайн веры. Это прощальный аккорд эпохи, веками текшей стройным течением, прощальный наказ последнего европейца, человека страдающего и наполненного переживанием чувств. После него Европу постигло хаотичное рассеивание культурного потока: минимализм Мисс Ван дер Роэ***, гигантизм тоталитарных доктрин, шершавый бетон Ле Корбюзье****, превращенный в странах социализма в посевы спальных районов, сталактиты и сталагмиты мегаполисов, где все предназначено еще не для киборгов, но уже не для людей. Поместные костелы из стекла и бетона, которые в приступе религиозного реванша в последнее время возводят в огромных количествах в католической Польше, своей архитектурой приводят в ужас. Я ощущаю в этом процессе отчаянный порыв, страстное желание и религиозный экстаз, но это движение на ощупь в культурной темноте, это НИЧТО в НИКУДА. Все, что еще создается в Европе, создается откликом Ренессанса, который в последние десятилетия на глазах затухает. Культура Римской империи еще жива, само христианство есть ее дряблый привратник. Но устоит ли он перед напором обезумевших варваров? Европейская культура, не обнаруживая обновлений, подобных развалинам Помпей, исчерпывается. Об этом говорят эксперименты в поисках этностилей, поиски новых форм и содержаний, возникает смешение стилей — эклектика. Возникает даже тяга к смешению народов, — все это четко свидетельствует о некоем движении с издержками трудного перехода к чему-то неизвестному, новому, движении, в котором нет постоянства, «нет, — как писал Юнгер в книге “Рабочий”, — никаких устойчивых средств, нет ничего устойчивого, кроме роста кривой показателей, которые сегодня обращают в металлолом то, что еще вчера являлось непревзойденным инструментом».
Собор Гауди строится с 1883 г. Для меня символично то, что он еще не закончен. Муниципалитет Барселоны предполагает окончить его строительство к 2022 г. Между 1883 м и 2022 м годами Европа переживает сто сорок лет безвременья, а с 2022 г. начнется новый отсчет. И если я доживу до этого срока, обязательно буду в Барселоне на шлифовке последнего камня собора, этот акт ознаменует для меня восстановление прервавшейся связи времен.