РЕКВИЕМ
Когда-то жил на нашей земле великий народ, несколько столетий подряд он творил историю Земли. Он был частью христианского мира, но особенной его частью — он был носителем девственной религии первых апостолов, которые две тысячи лет назад разошлись из Палестины в разные стороны света. Его жизненные усилия были направлены на одухотворение природы. Лицом он смотрел на восток, и, утверждая свое земное бытие, через тайгу и тундру дошел до вод Тихого океана.
Другая часть христианского мира, латинский мир, был делатель, увлеченный преобразованием природы. Он устремился на Запад и также достиг вод Тихого океана, но со стороны берегов Аляски и острова Пасхи. В какой-то момент центры двух половинок христианского мира стали двумя солнцами для прочих народов мира, они притягивали их к себе своей мощью, и озаряли их земли лучами просвещения.
И вот теперь что-то случилось с этими двумя солнцами. Русский народ так увлекся идеей одухотворения мира, что в XX в. его силы оказались распылены; теперь же их едва хватает, чтобы защитить свои национальные границы, его солнце погасло. Волна за волной весь двадцатый век русская эмиграция подпитывала культуру Атлантики, покидая вековые места Отчизны. Миллионы наших современников перебрались в Германию, Францию, Британию, Америку, спасаясь от всепоглощающего упадка. Многие из них активные и дерзкие люди — они обнажили грудь Родины и оставили русское поле безлюдным. Многие умерли или низвели себя моральным упадком.
Народы юга идут на нашу землю, и берут, что осталось Они требуют поселения, подкупают и покупают. Масштабы их движения принимают характер великого переселения народов, известного нам из древней истории. Остатки же русского народа едва удерживают рубежи, но их помыслы питаются суррогатными грезами, их единственная надежда изменить что-нибудь — это чудо, а единственное осознанное желание — избавление от тягот. Так тоже было когда-то в истории в одном государстве, когда воля народа к жизни заместилась животным смирением перед невзгодами и народ и его государство прекратили существование. В последние годы Западной Римской империи народ Рима не проявлял воли к борьбе, император Гоннорий наводнил страну иммигрантами и Рима не стало.
Но и кризис культуры Атлантики заменил солнце туманными призраками прежнего величия. Государство США, казалось бы — единственный стержень христианства в Западном полушарии, но это обманка, стержень трухляв. Это звезда, которая притягивает, но уже не выделяет тепла, она стремительно превращается в белый карлик , который вскорости взорвется, разметав вокруг себя пыль**.
Христианство держится в народах Европы на бумажных долларах США, его тысячелетние корни почти высохли, уже не содержат былой крепости, оберегающей от стихий ее фундамент. Все, что от христианства осталось — лишь внешняя оболочка. Европа размывается напором Востока. Свежий поток юных народов Востока проник уже в самое сердце Европы. Именно на Востоке загораются новые солнца. А Париж пылает в огне, старая Франция уже погибла, мир больше не увидит великого гуманизма. Новые мифы о новых королях породнят Европу с другими континентами, но эти народы так увлечены примером европейского потребительского рая, что не пройдет и полсотни солнечных циклов, как за этот кратчайший для истории срок они повторят ее путь. Следом за исчезнувшей в их рядах белой расой выродятся и они, и сами уйдут в небытие, но на их место уже не придут разумные люди. Вместо них единственными живыми существами на Земле останутся изолированные в Антарктиде пингвины. Таков итог, к которому нас ведут, к сожалению, либеральные ценности.
ПРОТЕСТ ПРОТИВ ГИБЕЛИ
Сейчас нам непросто, мы живем без чувства Родины и без цели. Нам только бы чаще задавать себе вопрос: «Мы — это русский народ, или только его призрак? Мы — народ-жизнелюб, или народ-само¬убийца?» Но важен даже не ответ, а сама постановка вопроса уже подтвердит здоровый диагноз: если кто-то задается таким вопросом, значит, есть еще те, кто здоров от золотой лихорадки, кого еще что-то волнует, кроме обогащения. Значит, есть еще в этом народе энергия. Она спит, она только ждет, когда же мы все, наконец, прозреем и объединимся, чтобы снискать свой победный триумф.
Так, кто мы? Мы — потомки восточного Рима, унаследовавшие культуру Византии и духовную силу Востока. Но похожи мы не на его государственную аристократию, а скорее на восставших рабов государства. Мы еще дики и совсем молоды. Первое, что мы совершим в здравом рассудке, когда все очнемся, мы отдадим почести первому христианскому императору Константину, отменившему казнь рабов через распятие и первым из императоров украсившему щиты римских солдат крестом в битве с Максенцием. Это случилось в 312 г. на Мильвийском мосту через реку Тибр. Памятник этот требует чистого мрамора, чтобы стоять посреди русской равнины. Может быть, это будет вновь основанный независимый город Константинополь, город церквей, свободный от государственной власти.
Но дань памяти Константину будет наш первый символ пробуждения, но не единственный. Здесь же я брошу землянам нелестный вызов: нет такого народа на Земле, который бы мог сказать, что Бог с ним. После неверия XX в. у людей не осталось Бога, они в одиночестве, брошены и забыты в дальнем углу Вселенной. Для того, чтобы обрести Бога, им нужно проявить смирение друг к другу, объединиться и отправиться искать его лики всем вместе. Пока этого не случится, я заглушаю колокола, останавливаю призывы муэдзинов , и погружаю мировую молитву в безмолвие. Я делаю это, чтобы остановить самообман и начать в тишине работу. Итак, нашим вторым символом пробуждения станет немая тишина.
Нет сомнений, что германские варвары, переселившись в первых веках н. э. в Италию, чтобы поступить на службу Западному Риму, плодотворно переняли черты его цивилизации — культуру ремесленного труда, культуру пашни и городского устройства. Восточным славянам досталась культура Византии, проявившаяся в блистающей Киевской Руси. Но многолетняя вовлеченность в борьбу со степью загнала славян в леса и болота. У них не выработалось чувства формы, но сохранилась первобытная острота чувства природы. Эта чуткость и непосредственность, сохранившаяся в нас — ровесница князя Владимира. Это та историческая молодость, не знавшая рамок римского закона вещей. Так вот к своей радости я восклицаю: мы — дикари, благословленные природой властвовать на русской равнине. Свежий воздух культуры Восточного Рима, несмотря на его тысячу лет, остается таким же свежим, я упиваюсь им. Не приняв Унию 1439 г. с католической церковью, из дремучих лесов мы наблюдали, как гибнет Константинополь под нашествием турок, мы были в вере, и вместе с тем, оставались верны природе, чтобы выстроить новый Рим, новый Константинополь.
Пусть громче величают нас варварами, но от этого мы мертвей не становимся. Когда вас назовут варваром, смейтесь, значит, вы живее живых, за вами сила, которая помогла германцам и их королю Оттону I (король Германии с 936 г. В 962 г. принял из рук папы императорскую корону, что положило начало Священной Римской Империи.) на развалинах Рима построить свое тысячелетнее царство. Но это было пятнадцать веков назад, за это время европейцы одряхлели и не стало уже этого царства. Мы же все еще молоды.
Отбрось салонное самолюбие! Доверься этому чувству, ощути всю жгучую прелесть морозной купели во имя Отца и Сына и Святаго Духа! Ты — только что окрестившийся варвар, подобно Владимиру и его ратникам завернут в пеленку молодого христианства. Тело твое не заплесневело, твой разум, как белый лист, чист и светел, и внемлет размеренной руке Господа, который пишет на нем с заглавной буквы и с красной строки Свое Имя. Но дальше надо писать тебе. Третий символ пробуждения – это работа.
Восемьдесят лет марксистского мракобесия, наслоившегося на христианскую неприязнь к фарисейству, не помешали нам по-преж¬нему узнавать себя в литературном наброске, сделанном в 20 е годы Шпенглером в «Закате Европы»: «…Молодые люди довоенной России, грязные, бледные, возбужденные и постоянно занятые метафизикой, все созерцающие глазами веры, хотя бы речь, по видимости, шла об избирательном праве, о химии или о женском образовании, — ведь это же иудеи и ранние христиане эллинистических больших городов, которых римлянин рассматривал с такой насмешкой, с отвращением и с тайным страхом». Портрет Шпенглера я повесил над своим рабочим столом. Пусть все в Атлантике, кому позволяет тщеславие, смеются над нами. Мы то знаем — это смех трупов, в то время как мы живее живых.