НАПРАВЛЕНИЯ
Человеческий поток, минуя эры и тысячелетия, формирует культурные волны, и когда очередная волна набирает силу, она дает знать об этом пенными брызгами шедевров искусства, ее гребень знаменует расцвет очередной эпохи. Волна за волной сменялись эпохи, а в конце XX в. человеческий поток встретил на пути плотину постмодернизма и будто остановился, не в силах преодолеть ее. Но движение жизни не может быть остановлено даже крепкой плотиной из оболочек. Ручейки постоянно движутся, ищут пути, точат обходные русла, канавки. Они петляют, и даже возвращаются назад в культурное пространство истории, заводя людей то в оккультизм Гималаев, то в легенды Олимпийских богов.
Мы видим, как современный человек потянулся к природе, как он находит себя счастливым без мобильного телефона, без дорог, в тишине, в шалаше и даже готов дорого платить за это. Он протягивает ладонь в чащу леса, чтобы почувствовать ее простоту, услышать эхо в тумане. Он жертвует рациональным сознанием и готов верить прорицателям, или искать научные доказательства существования высшего разума. Он хочет вернуться в то время, когда был молод и дик, как весенняя вербная почка. Он принимает неоязычество, распаковывает курганы языческих предков и возвращает себе славянских богов Перуна и Сварога** — может быть, они укажут ему врата в счастливую Гиперборею***. Культурная волна, не располагая энергией преодолеть с ходу ловушку общества потребления, совершает откат в историю для отдыха и накопления требуемой энергии.
Культурный кризис глобален и касается не только цивилизации Атлантики. Ведь и ислам, привычно возвышавшийся среди мертвого моря современных людей своей первозданностью, оказался открыт для него с 11 сентября, когда он встал в хоровод вокруг постановок телереальности, тем самым приняв законы жанра постмодернизма. Грохот падающих башен Манхэттена похоронил ислам. Так замечают ответственные мудрецы мира (здесь конкретно я привожу мнение философа Ж. Бодрийяра). В суете восточных мегаполисов больше не услышать призыв муэдзина, — вместо него поет магнитофонная запись через динамики. Теперь и ислам поддался глобализации, предпочтя обманку истинной культуре. Круг замкнулся, нет первозданного, все сделано, все антиреально.
Волнообразная периодичность культурных расцветов увязывается с представлением о ноосфере, как о нечто живом, целостном, имеющим свой пульс, жизненный ритм, подъемы и депрессии. Ноосфера венчает собой эволюционное развитие на планете и если воспринимать ее целостно, не вычленяя из ее структуры социумы, отдельные государства или идеологии, основным наследием ее является культура, как совокупность знаний и символов. Жизнедеятельность ноосферы периодична. В этом она подчинена единой логике Вселенной для каждой ее частицы. Она пульсирует и в моменты своего высшего напряжения оставляет выдающиеся отпечатки
в земной коре, которые значительно меняют ландшафт – так же, как это получается у моллюсков и кораллов, когда они строят рифы, следы разума оставили нам Египетские пирамиды или искусственные судоходные каналы на многих континентах.
Сейчас ноосфера напряжена. Она находится на стадии перехода в новую фазу развития, но, чтобы ей начать новый период колебаний, сохранив при этом устойчивость развития, ей требуется подпитка, и потому она обращается в прошлое. В неком прожитом прошлом скрывается опыт и сопутствующая ему энергия, но и прошлого может оказаться не достаточно. И может так случиться, что, для того, чтобы совершить прорыв в будущее, ей вполне может понадобиться колоссальная энергия, соизмеримая с ядерной. Вот уж простите меня за сарказм. Кто-то из нас, будь мы арабы или жители США, нажмет кнопку — и тогда ядерный взрыв наверняка сметет плотину постмодернизма. Ждущие апокалипсиса верят в это. Ярчайший атомный свет погрузит Землю во мрак и успокоит страсти.
С ощущения паузы начнется новый отсчет истории. Прохожему можно будет не торопиться, присесть на скамейку, подумать и посозерцать. Хотя сомневаюсь, сможет ли быть исправлена нынешняя человеческая порода апокалипсисом, который хоть одного ее представителя, но оставит в живых.
В 1347 г. году крымский хан Джанибек осадил в Крыму Генуэзскую колонию-крепость Кафу. Во время осады в его войске началась чума, и осаждавшие с помощью катапульты стали забрасывать трупы умерших от чумы через крепостные стены, чтобы сломить защитников. Пережившие осаду генуэзцы привезли чуму в Европу, где за несколько последующих лет от нее погибло около двадцати пяти миллионов человек. Самым значительным последствием этого миниапокалипсиса для европейского мировоззрения оказалась ненависть к евреям, так как они в основной своей массе не болели чумой. Польский король спас их, приютив в своем королевстве, и все остальное в Европе осталось, как прежде.
Год 1914 — начало Первой мировой войны. Год 1939 — начало Второй мировой войны и рекорд по числу погибших — то ли пятьдесят, то ли семьдесят миллионов человек, или более. Вот уже год 2001 й. Но ни катастрофа Манхэттена, ни распространяемые по почте споры сибирской язвы не вразумили либералов, наоборот, все это обострило их вечный голод. Погоревав для вежливости, они не на шутку обрадовались этой «удаче», подкинувшей им нового врага и ринулись убивать арабов, словно это последний миг для их жизней, и им надо нажраться напоследок от пуза. Противоречия между народами обнажились еще сильнее, чем во времена «холодной войны». Ведя войну с СССР, они не поняли, что воюют не только с государством большевиков. Они вели войну с призраком коммунизма, но в войне нельзя победить стремление людей к социальной справедливости и нравственному добру. После крушения СССР, призрак оказался предоставлен сам себе, гуляет теперь по миру и приобретает экзотические формы. В исламском мире он обрел пристанище на короткий миг в государстве талибов. Отчаявшиеся от прежнего бытия афганские крестьяне встретили этот радостный миг тем, что руками стали крошить ненавистные телевизоры. Эти безумные либералы набросились с ракетами на их темное государство. Талибана нет, но надежда в головах на социальную справедливость не погибла. Теперь призрак взрывает метро, автобусы, дома и посольства. Эти безумные либералы носятся с пистолетами за террористами, их ячейками и джамаатами. Они не могут понять, как же это их родные британцы убивают британцев. Они не понимают, что даже британцы разделены на тех, у кого есть обостренное чувство социальной справедливости, и тех, у кого оно атрофировано. Они не понимают, что бесполезно сачком для бабочек ловить призрак — он все равно будет находить себе новые оболочки.
В России схожая картина. Любая провинция: нищета, нет работы, молодежь неприкаянна, притом, что столица купается в показной роскоши. Истинной жизни нет — телевидение и глянцевые витрины всего-навсего имитируют жизнь, олицетворяя собой для подавляющего большинства несбыточный рай, попасть в который можно исключительно с бомбой шахида. Если меритократы и либералы не перестроят мозги на адекватное действительности мышление, то, в конце концов, атом в руках человека, вопиющего о своем горе в нищете, станет для них великим очищением от материалистических предрассудков, просто испарив их материальные жизни.
Так вот, прячась от всепроникающего кризиса, я тоже хочу окунуться в такое понимание мира, которое существовало еще до времен древнегреческой классики, когда мы были окружены великими заблуждениями об устройстве Вселенной, когда Земля для нас лежала на трех китах, а небо подпиралось атлантами. Афина и Гера** помогали нам в делах, простая геометрия Евклида размечала наделы. Во всем этом очевидна моя тоска по сверхъестественным помощникам, но не безгрешным, как ангелы, а наделенными, тем не менее, такими же, как у людей человеческими страстями. Это своеобразный виток для мировоззрения, тоска современника, имеющего дело с совершенными богами, которые лишены грехов и пороков. Это тоска по полевым василькам.
Мы хотим, чтобы наши боги были понятны, осязаемы и так же порочны, как мы. Мы воссоздаем жрецов и требуем от них искупать наши грехи вместе с нами. Но чтобы развеять тоску по жизненному греху необязательно нажимать ядерные кнопки, рушить города и засевать мощеные площади васильками и кустарником.
Мы в самом разгаре постмодернизма. Стремясь вернуться в природу, мы не вернемся туда по-настоящему — мы и далее всего-навсего будем окружать себя ее симуляцией: искусственные камни и деревья, искусственная трава, голографический пейзаж, загружаемый с DVD-диска. Мэрам городов только останется установить расписание, когда будут меняться изображения, имитирующие фасады построек. Ведь даже грех мы будем творить искусственно: сегодня можно позволить себе виртуальное убийство в компьютерных играх. Завра это будет еще что-то более значительное. Мы уже не можем без техники, а техника будет захватывать все новые пространства. Нас ждет ее беспощадная диктатура.
Когда древние египтяне смогли противопоставить себя природе, они воздвигли нерушимые пирамиды. Когда это смогли древние греки, они создали храм Парфенон в Афинах. Для этих народов это были моменты перехода от созерцания природы к преображению, от жизни в ее лоне к жизни в храмах, освещенных огнем Прометея. Своей стадией перехода они чем-то похожи на нас нынешних, но,
к сожалению, мы вместо памятников воздвигаем их иллюзорные оболочки.
В чем же дело? Мы похожи на греков и египтян состоянием перехода от одного мировоззрения к иному, но в отличие от греков и египтян мы стоим на совершенно других рубежах. Мы открыли новые горизонты, но пытаемся разглядеть их в дряхлую оптику. Мы ничего не видим, стараемся домыслить непонятое привычными шаблонами. Отсюда те иллюзии и фантазии, которыми мы с радостью себя окружаем. Мы еще не заслуживаем памятника.
Стоя на пороге своего мира, мы почти перешагнули его пределы — проникаем в другое пространство в буквальном смысле. Инстинктивно стремясь быть ближе к земле, мы понимаем, что можем существовать вне Земли, противопоставив себя привычной среде обитания, очерченной границами горизонта. Мы понимаем, что сможем жить в космосе, с трепетом предугадываем, что ждет нас в познании мира космоса. Мы кажемся себе смелыми и решительными проникнуть туда. Мы готовы. Однако, зачем нам это — здесь мотивы наши традиционны. В первую очередь — это ресурсы, много ресурсов. Цепь таких рассуждений демонстрирует, что мы все еще в плену своих агрессивных инстинктов. Вынося их за пределы планеты, мы остаемся заложниками цикличности примитивной биологической эволюции. Наше проклятье состоит в том, что инстинкт борьбы за ресурсы пропечатан в кодах наследственности живых организмов, — нравственные оценки здесь неуместны. И вот вопрос: как пропечатать нравственные тезисы в наследственную формулу гена? Тысячам лет религиозных учений это оказалось едва по силам. Но здесь я предусмотрительно оговариваюсь, что не собираюсь скатываться к пустословию о гуманности.
Многие снисходительно относятся к надеждам Вернадского на торжество ноосферы с точки зрения неоспоримой и неизменной на их взгляд реальности: войн, хищного капитализма, прочих «негативных» проявлений деятельности человека. Сегодня талантливым русским людям некогда размышлять о вечном, им надо ковать металл. Экономика отсасывает ресурсы, люди испепеляют мозги на биржах, растрачивают характеры в сделках и грабят друг друга. Этим характерен наш век. Но ответ Вернадского на этот вопрос не буквален. Торжество ноосферы приходит не как идиллическая картинка цветущего луга, где пасутся одни травоядные — в природной гармонии есть, и должно быть место хищникам.
Противопоставление человеком самого себя бездушному природному хаосу является интеллектуальной выдумкой — хаоса в природе нет, а есть разнообразные формы организации порядка, которые одинаковы как для атомного ядра, так и для целой галактики. Путешествие разума в познании этих форм и есть его эволюция, есть его движение во времени и пространстве, которое он осуществляет под разнообразными мотивами, соответствующими степени его зрелости. Что негативно, а что позитивно в этих мотивах, что нравственно, что безнравственно? Это спор интеллектуалов, оторванных от мира. Для нас же выводы имеют значения, насколько тот или иной мотив способствует развитию жизни — развитию по формуле нашего русского философа XIX в. К. Леонтьева, по которой развитие означает усложнение с одновременным укреплением единства. Противоположность развитию есть распад.
Итак, эволюция поставила нас на порог нового мира. Можно с уверенностью сказать, что мотивом первого шага за этот незнакомый порог станет мотив из иного опыта, отличного от того, какой мы приобрели за всю историю человека. Не мы сами его придумываем, а Ноосфера во всем своем комплексе создает мотив своего последующего движения. От примитивной борьбы за ресурсы к чему-то иному, еще пока едва различимому. Это настолько реально, насколько близка к осуществлению управляемая термоядерная реакция, которая снимет остроту одного из важных ресурсных дефицитов — дефицит энергии, а это значит, что один из мотивов войны будет похоронен навечно — это ответ скептикам. Это настолько реально, насколько мы перестанем противопоставлять себя технике, а технику самим себе, пока мы не придем к прозрению, что органический мир и мир техники есть единый мир тотального развития ноосферы — это ответ оптимистам.
Новый мотив ведет нас не от хаоса, — мы знаем, что хаоса нет в природе, — а от более низких форм организации порядка к его высшим формам. От деления мира на добро и зло к абсолютным понятиям. Но нам нужно быть осмотрительными, чтобы в тот или иной опасный переходный период действительно не сломать гармонию мира, в которой башенный кран и комар, сидящий на стреле этого крана — есть частицы одного целого. Сломать гармонию мира можно в равной степени излишней агрессией, а также излишним умопомрачением от покоя, мечтами о коем бредит сытая, самодовольная буржуазная интеллигенция.
Всякая предыдущая человеческая идеология, несмотря на разный окрас и мутацию форм, несла в себе один неизменный тезис, определявший главные ее цели — борьба за ресурсы. Новый человек научным знанием меняет цели своей жизненной и политической доктрины. Он создает общество, которое в первую очередь удешевляет энергию, овладевая термоядерным синтезом. До этого грандиозного момента не хватает десятка лет, и тогда песок Сахары будет легко переплавить в воду. Дефицит вещества, рисующий в голове фантастов грузовые межпланетные корабли, перевозящие руду с планеты на планету, превращается при этом в химеру, потому что материя легко перерабатывается в заданное вещество в любом месте. А материя сама по себе неисчерпаема.
Ноосфера уже сегодня дает нам подсказку — мы выродимся, если мотив нашей деятельности не будет изменен в ближайшие годы. Но кто в это поверит? Именно через смерть миллионов людей должно прийти нам осмысление этого требования. И мы уже наблюдаем легкое поветрие этой трагедии. А иначе с одних только слов ведь мы ничего не поймем, иначе мы только будем осмеивать умозаключения отдельных теоретиков, как мещане осмеивали романтического идальго Дона Кихота.
Старый мотив, стержнем которого является стремление человека к наживе, постоянно инициирует колониальные войны. Он же приводит в действие закон депопуляции, сокращающий «лишние» жизни. Но даже самым избранным не повезет в таком случае. Закон депопуляции будет действовать, пока не останутся последние Адам и Ева. Но горе им, если один их них взбунтуется на свой пол, — либеральное воспитание может дать им такое право.
Внедрение в жизнь новых законов, а, вернее сказать, не внедрение, а перенастройка общества на жизнь по новым законам происходит независимо от конкретной воли, а совокупно, как всеохватный процесс мобилизации. Наши отдельные мнения – это лишь мнения наблюдателей, которые ничего не меняют, а только фиксируют изменения и могут сделать их доступными большему числу умов. Еще они могут морально подготовить их к возможной предстоящей жизненной катастрофе.
Трудно сказать сегодня, каков будет новый мотив в развитии биологических культур. Но первым шагом к отворению темной завесы следует считать именно работу прогресса, направленную на построение органического союза человека и техники, выдающимся символом которого может стать движение в небо. Такое движение олицетворяет и вбирает в себя все высшие достижения человеческого гения, экономическую мощь и философское осмысление бытия. Памятником, который достойно запечатлеть наше время, нашу культурную волну в представление потомков о нашей эпохе станет изменение ландшафта уже не земной коры, а соседних планет. Наша пирамида должна быть на Марсе, наш Парфенон – на Луне. Символом развития нашей эпохи будет старт пилотируемых экспедиций к орбитам Солнечной системы под единым флагом цивилизации, которые поведет к целям звездная раса джиннов. Каждое государство в таком союзе станет малой рабочей величиной и оставит претензии на свою уникальность для истории. Однако, это не значит, что культуры при этом смешаются в один коктейль. Разные культуры дают уникальные знания. Великие знания получаются в брожении и столкновении разных культур. Потому глобализация объявляется врагом знания. А острота противоречия между единством культур, как компонентов Ноосферы и их соревнованием достигается тотальной вовлеченностью в работу этих разнородных компонентов – так, как это происходит в едином человеческом организме между отдельными и противоречивыми его органами. Новое единство, монолитный кристалл энергичных разумных атомов, связанных между собой не административным управлением, а сетью и общим смыслом работы, с новым пониманием свободы, как свободы в жесткой структуре.
Стремление построить такую конструкцию – это есть флаг надежды остаться живыми. Выбор невелик: смерть цивилизации, или ее жизнь. Флаг потребления, либо флаг познания. Как тут можно одно сравнивать с другим? Древняя, архаичная библейская культура поведения, отчаянно сопротивляющаяся изменениям своей природы, или новая, светлая, гуманная жизненная сила.
Наша техника уже способна разнести по солнечной системе человеческие споры. Что это будет за материал: нравственная зараза или чистая помыслами живая материя? У кого в руках окажется ключ генома человека: у благородного творца или алчного мироеда? Кто победит сейчас в противоборстве миров, кто и какую идею понесет в будущее Земли — очень важно и символично. Кто будет первым — будут ли планету рвать на куски, деля собственность в войнах, или мирно и эффективно использовать под коллегиальным управлением? Благородный Константин Циолковский*, обдумывая космические маршруты, не мог примерить к ним в своих светлых помыслах реальности современного мира. Космическое право разрабатывается уже сорок лет, но оно оказалось слабым против ухищрений пронырливых умов. Через англоязычный Интернет распродаются лунные лужайки и участки на Марсе, — до какой же степени маразма доведет нас такая идея неограниченного предпринимательства? Может быть, однажды на Земле, как в самой ужасной фантазии станут торговать кислородом: приходя в магазин, мы будем видеть на стеллажах рядом с хлебом ряды баллонов с экологически чистым воздухом.
Флаг, под которым будет совершаться скорый и неотступный технологический прорыв в микро и макромир есть роковой символ для будущего на многие века вперед. России, после столь многих мук истории и невиданного страдальческого очищения, дан шанс подхватить древко светлого флага. Долг каждого русского — влиться в великий поход за эту победу. Трагичные и утопические заблуждения европейских народов XX в. не делают гуманистическую идею навеки мертвой. Жизнь — это, прежде всего, любовь. В победе этого утверждения я вижу моральное оправдание жизни нашего народа,
в этом его миссия и его историческая перспектива.
Познавая мир космоса и мир атома, мы будем развенчивать свои заблуждения, мы раздвинем до бесконечности видимые горизонты науки, заново откроем Христа, заново пройдем исторический путь длиной в две-три тысячи лет другой эры. Жизнь начнется с начала новой истории. Эта жизнь отрекается от всякого отрицания, преодолевает упадок культуры, признает величие неба и тоскует по Богу. Она понимает — его с нами нет, а сверхчеловек оказался не способен заместить его. Пока что эта жизнь вновь обращается к язычеству, она молится методу и анализу — главным божкам науки — тем самым современным образам язычества, которые носят имя атеизма, воспринимая этих божков с таким же почтением, с каким древние славяне чтили деревянных идолов.
Функционализм, как временный компромисс с чрезвычайно материалистичным сознанием, сделает нас иллюзорно ближе к природе. Но это будет лишь сверхкороткое затмение разума — пока мы еще не написали гимн совершенства технике, мы не сможем разочароваться в ней, чтобы впоследствии без крайностей сделать ее себе равной. Значит, и первое, и второе ждет нас — это еще впереди. Но когда сложится песня этого гимна, именно из его слов затем сложится и песня о совершенстве человека и его органической связи и с микроскопическим электроном, и с самой далекой галактикой. Это будет момент перехода от преобразования природы обратно к ее созерцанию. Природа огромна. Жизни будет мало, если жить каждый день, удивляясь ее совершенству, и всматриваться в нее, чтобы что-то понять. Всем остальным заниматься не останется времени. Новая культура, контуры которой даже трудно вообразить, нарисует себя из движения человека от планеты к планете. В галактике существует 200 миллиардов звезд, по четыре — на брата.
К чему мы здесь говорим об обветшавшем библейском жизненном укладе, о морали раба, морали наживы и алчности? Люди охотно срывают с себя человеческие лица. Дилеммы добра и зла легко перемещаются за рамки нравственных законов лишь одними намерениями жить припеваючи, потому рассуждения об абсолютном добре и зле мне кажется лицемерием. Наши гены и наши колониальные войны, которые являются масштабной проекцией генетических механизмов поведения, заставляют меня верить в относительность этих понятий. Однако над трактовками относительности возвышается абсолютная истина. Человек, осмысливший свое единство с целой Вселенной носит на собственном челе черты благородства и превосходства над низменными инстинктами. Честь возвышает его над рабом, знание позволяет не умереть ему с голоду. Воля наделяет его способностью давать себе приказы. Вот таковы основные грани упомянутой истины. Прогресс, под которым мы понимаем тотальную мобилизацию человека и техники выступает как средство преодоления недостатков биоматерии.
Гармония мира представляется мне плавной походкой женщины, когда ее обнаженные ступни кажутся так невесомы, что не оставляют следов на песке. Мир существует — мы знаем. Миром мы именуем, прежде всего, Землю и жизнь. Он существует легко, ему не свойственны чувства, он прекрасен, миллионы лет наш мир монотонно вращается вокруг Солнца, излучая голубой свет атмосферы. Чувствами наделяем его мы, люди. Мы наполняем его нервами, стараемся преобразить, а если честно признаться, то приспособить. Мы возделываем его, иссушаем, а в своих умозаключениях мы даже разорвали его на части, отведя одну половину для зла, другую для добра, одну для жизни, другую для смерти. Но разве будет этот мир менее ценен без нас, или станет менее совершенен без наших теорий и умозаключений? Мы грубы. Мы разрушаем его гармонию, бросаем под ноги женщины колючки и битые стекла, не осознавая ее ранимость.