ПУТИ
Религиозный идеализм и повышенный эгоцентризм заставляют нас верить, с одной стороны, в нерушимость мира, а с другой — в наше право его изменить. Мы ослеплены продуктами своей разумности, не понимаем хрупкости эволюционных форм, экосистемы и даже хрупкости хрусталика своего глаза. Когда мы слышим о чьей-то трагедии, мы всегда говорим себе: а вот с нами ничего подобного не может случиться. Все это там, с кем-то, но только не с нами. Что мы знаем о смерти? По большому счету, лишь то, что смерть — самое яркое свойство жизни.
Мы еще дети, которым едва приоткрылись истинные свойства материи. Только столетие назад мы узнали, что состоим из набора элементарных частиц. Мы быстро научились управлять энергией деления ядер, но понять, почему кусок скалы, состоящий из таких же атомов, отличается от человека, мы так и не можем.
Я задаю себе вопрос: боюсь ли я смерти? Я думаю об этом, стараюсь готовить себя к ней каждый день. Размышляя над тем, что я знаю о жизни, пожалуй, тоже могу сказать себе только то, что жизнь — это самое яркое свойство смерти. Искусственно разделяя жизнь и смерть, мы наполняем всяческими фантазиями эти две части одного целого. Я испытываю восторг, когда представляю, что нерушимость мира основывается, прежде всего, на неделимости элементарных частиц. Вот он каков, этот истинный уровень неизменности и вечности, уровень орбит электронов и малых энергий! Мой восторг — назло человеческой самовлюбленности, обманывающейся насчет райских кущ и загробных странствий. Вечность сосредоточена где-то между галактиками, в виде звездного газа, или в солнечном ветре, в этом для меня состоит замысел Божий.
Мы не хотим представить себе, насколько тонка грань, отделяющая нас от гибели или увечья, так мы защищаем себя от стресса. Нам блаженно в комфорте, блаженно, когда мы дурманим себя иллюзиями защищенности, прячась за окнами городского образа жизни. Системы канализации, отопления и водоснабжения иной раз так заливают мысли, что человек забывает о важности биологизма.
И вот — начинаются душевные поиски по сектам и обществам, по выдуманным мирам или заумным книгам, где никакой пульсации найти невозможно. Человек, вознесенный лифтом на далекий этаж от земли, или утопленный в книжной мудрости, забывает, что истинная культура строится на страдании. Или же наоборот, увлекаясь очевидными свойствами материи, он забывает о невидимых ее гранях, становясь похожим на быка, несущегося в бескрайней саванне.
В нашем мире мало сантиментов, но с чувством хрупкости мира люди испытывают проблемы. Хрупкость осознается больше через собственный опыт, особенно хорошо, когда слышишь глухой хруст сустава, ломаемого тебе в драке. Потом хирурги работают над тобой, потом много дней проводишь в кровати, вокруг таких же удивленных людей, вдруг познавших свою хрупкость в отделении травматологии. Физическая боль совсем не страшна. Преодолевая ее, учишься презирать свое тело, властвовать над ним и бороться, и с большей решимостью набрасываешься на жизнь. По-настоящему невыносима душевная мука от собственного бессилия, особенно от бессилия изменить тот близкий мир людей, с которым ты не согласен. Первая же попытка преодоления бессилия укажет единственный верный путь — борьба. Она не может быть безнадежной. Даже бессмысленная борьба сама по себе есть прекрасный процесс самопознания. Нельзя отступать, если эта борьба, кроме радости приносит еще и страдания. Есть в страдании подмеченное еще древними свойство — катарсис, очищение. Всякое страдание указывает путь к совершенству. Жизненная программа человека укладывается в формулу постоянного движения. Объединяя движение и страдание общим знаменателем духа, получаешь путь, наделенный абсолютным вселенским смыслом, путь к совершенству. Я верю, что жизнь — это борьба за восхождение духа.